Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Потянулись дни скучные и однообразные с точки зрения человека, падкого на разного рода яркие впечатления и авантюры, однако Юмэ этой скуки не замечал. Он, находясь в слабом предвкушении чего-то великого и ужасного в будущем, чувствуя себя, как во время затишья перед бурей или в самом сердце смертоносного урагана, не то что бы с удовольствием, но так же без особого отвращения и не испытывая прежней невыносимой боли посещал уроки, писал экзаменационные работы, ночью разговаривал с Хорой — совсем как со старым приятелем, а между этими событиями была в его жизни и подлинная радость, истинный лучик света — кратковременные, но полные такого необъяснимого уюта и теплоты встречи с Жаклин. Юмэ признал, что он не то что бы не понимает абсолютно уникально вспыхнувшего внутри него души нового чувства — он скорее не хотел его понимать и признавать истину. Он медленно забывал Куришиму, ту необъяснимую сладостную боль, которую вызывало в нём отсутствие взаимности с её стороны, и больше не хотел её испытывать, потому что Жаклин подарила ему нечто большее — боль взаимного расставания и взаимной равноправной надежды на новую встречу двух молодых людей, ещё не до конца уверенных в своём чувстве, но желающих разобраться в нём изо всех сил. С каждой новой встречей они становится всё ближе, думал Юмэ. Чем больше японских слов проскальзывало в речи Жаклин, чем дольше они знали друг друга, тем теплее были их руки и тела, сплетённые вместе. Юмэ и не заметил, как их встречи и расставания превратились в акты жарких объятий — не столько физических, сколько духовных. И руки их точно так же находились в объятиях друг друга, пока они гуляли по парку в редкие солнечные часы. А когда угрюмые слёзы небес начинали низвергаться на землю, окрашивая мир в серые тона скорби, Юмэ молча и вдохновенно слушал Жаклин, погружался в её не строгую, полную искренних чувств музыку, которая робко касалась его души, заставляла сердце трогательно трепетать. Открывая глаза, он видел, как ноты, вырывающиеся из-под её худых, бледных и неровных пальцев, окрашивают посеревший мир во все цвета радуги. В остальное время они пили чай, читали книги, забывали обо всём на свете. Им абсолютно никто не мешал в эти кратковременные часы блаженства. И лил, лил за окнами благословенный летний дождь… И окрашивал всё благословенным пасмурным светом, так приятным глазу. Юмэ ещё никогда не переживал ничего подобного и до сих пор не понимал толком, что происходит в его жизни, но не так уж сильно его это волновало на самом деле, потому что он был счастлив, как никогда — счастлив, несмотря на стоявшую на пороге угрозу, несмотря на то, что сердце его, отравленное страшным стародавним злом, чернело день ото дня, и невзирая на то, что вскоре его душа, испытывающая столь яркие, искренние чувства радости и печали, могла погибнуть. Он был счастлив жить в те моменты, и думать о будущих моментах, где он мог всё потерять, он не хотел и не собирался. Юмэ подлинно желал хотя бы жалкий клочок своей жизни считать себя и истинно являться счастливым человеком. Раньше он лукавил, говоря, что счастлив, но себя обмануть не мог. Теперь он честно говорил это самому себе, и неважно, что ждёт его в покрытом мглой будущем. Несправедливо бедна была жизнь Юмэ на радости и удивительно щедра на трудности, печали. Никогда он не получал взаимных чувств со стороны тех, к кому сам испытывал чувства. Никогда в его жизни — пусть и комфортной, но такой тоскливой — не происходило ничего по-настоящему хорошего, интересного — чего-то, чего заслуживает человек, изо всех сил стремящийся быть счастливым. А что важнее всего, Юмэ сам не умел радоваться не только мелочам, но и значительным подаркам судьбы. Жаклин изменила всё. — Юмэ, allons*, быстрее! — звала она, и он, будто зачарованный, слепо следовал за ней, зная, что сказочная пианистка, родившаяся во снах, приведёт и покажет ему очередное чудо. Маленький парк на станции Уэно стал их собственным маленьким миром. Подобно тому, как дети годами играют в одном и том же дворе, лазят в мрачном, наполненном привидениями воспоминаний овраге или заброшенном доме, не заботясь ни о чём, что происходит за пределами их потонувшего в юных мечтах мирка, Юмэ и Жаклин всё больше погружались в тайны молчаливых лиричных рощ и построек, забытых в зарослях вот уже несколько десятков лет. Они выбирались из дома в те редкие моменты, когда выглядывало солнце, и бежали в неизвестность по травам и тропинкам, на которых не высохли ещё капли свежего, душистого дождя. Там, в этой странной зачарованной вселенной, их сопровождала только тишина. Они уже нашли бесчисленное количество крохотных руин, старый скейт-парк, потонувший во мху и траве, пересохший ручеёк с дугообразным мостиком над ним и даже старую католическую церковь — судя по всему, сгоревшую. У Юмэ создавалось впечатление, что кто-то специально оставил этот стародавний, поросший зеленью, полумраком и тайнами мир нетронутым только для них двоих. Однажды, когда июль перевалил за середину, а выглянувшее, необычайно яркое для сезона дождей солнце осветило землю из-за угрюмых облаков, словно звало навстречу скорым летним каникулам — прекрасным и беззаботным — Жаклин привела Юмэ к внушительных размеров заброшенному дому, бесстрашно прошла по ступенькам (притворяясь, тем не менее, что очень боится и нуждается в защите Юмэ), забралась на чердак и позвала Юмэ за собой. Когда он, кряхтя и ахая, забрался и устроился рядом с ней среди пыльных стен, куч хлама, сломанных кирпичей, паутины и косых солнечных лучей, пробивающихся сквозь сломанную крышу, спросила: — Ты когда-нибудь целовался? Юмэ зарделся, задрожал всем телом, отвёл взгляд. Шестнадцатилетнему мальчишке признаться в том, что никогда не целовался — с ума сойти! Однако Жаклин, судя по всему, видела его насквозь: — Давай научу. Приложив немыслимое усилие воли, Юмэ заставил себя повернуться и посмотреть Жаклин в лицо. Несмотря на то, что видеть она его не могла, ощущение было такое, что она будто чувствует его насквозь, и это помогало ей проницать сущность Юмэ гораздо лучше утративших способность видеть глаз. Жаклин словно душой зрела. Юмэ нервно сглотнул. Нежно положил руки на острые плечи Жаклин. Робко придвинул её к себе. Придвинулся сам. Сначала Жаклин не закрывала глаз, но затем, кажется, сообразила, что целоваться с человеком, у которого оба глаза широко открыты, довольно жутковато. Когда Жаклин всё-таки зажмурилась, Юмэ вздохнул, сам закрыл глаза и приблизился к её лицу… Прошло несколько секунд. Юмэ боялся открывать глаза, но чувствовал, что что-то не так. Ещё через мгновение Жаклин отстранилась от него, захохотала. — Что? Что?! — недоумевающе вопрошал несчастный Юмэ. — Да ты правда не умеешь! — сквозь смех говорила Жаклин. — Промахнулся! Чуть в глаз мне не заехал! Ты такой смешной, Юмэ! Юмэ ещё некоторое время обижался, насупившись, и даже хотел разозлиться, но затем понял, что Жаклин это не со зла — по-доброму, и сам засмеялся, представив, как нелепо выглядел их первый поцелуй… Было и обидно, и смешно, и радостно. Разве не такими должны быть первые шаги на пути юного человека — до нелепого трогательными и сладкими в будущих воспоминаниях? И таким прекрасным был тот день, тот момент и тот нелепый поцелуй, что Юмэ непременно захотелось иметь друга, с которым он мог бы поделиться хотя бы частью своих счастливых и не очень слов о жизни. Он подумал о Хоре. Мог ли он считать его своим другом? Пожалуй, мог, или хотел верить в то, что мог. Распрощавшись с Жаклин в очередной золотистый вечер, он поехал домой с решительным желанием открыться Хоре и продвинуть их дружбу вперёд, даже если у неё не было будущего, так же, как не было будущего у милого молодёжного романа Юмэ и Жаклин. И какого же было изумление Юмэ, когда Хора, словно прочитав его мысли и желая опередить, ни с того ни с сего начал говорить о своей жизни. Судя по всему, воспоминания постепенно возвращались к нему, хоть и обрывками, и он не мог держать их в себе — желал поделиться. Юмэ слушал его с величайшим интересом. Хора жил в США во времена Великой Депрессии, и этот факт Юмэ немало удивил. Он-то думал, что Хора из девятнадцатого века, из Европы или даже из России, а всё из-за стиля разговора и манеры одеваться. Как оказалось, Хора был большим фанатом классической литературы и находил в многоярусных сложных конфликтах и диалогах отраду в тяжёлые времена своей жизни. Не было у него ни достойной работы, ни семьи, ни друзей. Были только старые истории. Но они не смогли его спасти: в 1937 году Хора застрелился. Сидя перед Юмэ, он без особой тяжести на душе рассказывал, что его сломили нищета и осознание собственной ничтожности. Он был человеком гордым и по-прежнему оставался гордой душой и не мог позволить себе жить, как отребье, но и выбраться из своего бедственного положения не мог. Вот и придумал простой выход. — Прости, Юмэ, друг мой, что так несвязно рассказываю… — извинился Хора. — Понимаешь, все эти сцены ко мне отрывками накатывают. И, знаешь, некоторые в виде изображений, другие — в виде звука, третьи — одними только ощущениями… Странно это. Но я рад, что у меня есть такой замечательный слушатель. Надеюсь, что когда-нибудь эта история вернётся ко мне целиком, возродится в моём уставшем сознании, и тогда я поведаю её тебе как следует. Некоторое время они сидели молча, затем Хора ещё что-то припомнил, но теперь это был уже не рассказ, а диалог. Юмэ то и дело вставлял какие-то замечания и не заметил, как сам начал рассказывать о своей жизни, в особенности о Жаклин. Он ещё ни с кем не делился радостью новоприобретённого, неведомого доселе чувства, а Хора оказался не только отличным рассказчиком, но и благодарным слушателем. Юмэ не ошибся — даже если Хора и вынашивал в голове некий коварный план, их взаимный обмен чувствами — нет, обмен жизнями — принёс ему величайшее удовлетворение. А ещё надежду на истинную дружбу. Юмэ уже и не мог помыслить о том, чтобы Хора мог его предать. — Теперь всё ясно, — закивал Хора, когда Юмэ взял перерыв. — Всё предельно ясно… — Что? Что тебе ясно? — Понимаешь, — Хора повернул голову к своему собеседнику, и пустота на его лице напомнила производимой силой улыбку. — Я слежу за твоей душой всё это время. Казалось бы, она должна слабеть, разрушаться… Но чем больше она погружается во тьму — тем сильнее становится. Становится сильнее день ото дня. Я всё думал, с чего бы это? Откуда взяться этой силе? Ну, а теперь мне всё ясно… Береги её, Юмэ, друг мой. Слишком долго ты разбивался ради других и не думал о себе. А эта девушка может спасти тебя. Береги её, и она будет беречь тебя. Ваше чувство напоминает мне силу, которая способна победить его, — с этими словами он многозначительно закивал в сторону пустой бездны, где хоронился стародавний узник величайшего в мире отчаяния — возможно, тот самый одинокий рыцарь, противостоящий Грезящим Лордам… Старую легенду, услышанную от Рюдзи, Юмэ поведал Хоре в следующую же ночь. Это многое прояснило. Хора начал припоминать, что слышал нечто подобное, но о хозяине кольца ничего не знал. О нём действительно никто не слышал. Но Хора догадался, что его, таким, какой он есть сейчас, породила некая вековая тоска, очень тёмное, непонятное простому человеку чувство… Эта догадка была верной. План остался неизменным: Хора и Юмэ вместе заманят Фауста, освободят сущность кольца и заставят их уничтожить друг друга; Юмэ при этом, возможно, придётся пожертвовать собственной душой. Его решимость всё ещё была нерушима, но Хора не мог не заметить, что теперь, когда Юмэ обрёл, наконец, счастье, хоть и недолговечное, желал прожить с ним как можно дольше и изо всех сил пытался отсрочить последний бой с Фаустом. Перед Юмэ встала моральная дилемма: эгоистично заботиться о своём счастье, ничем не рискуя, беспокоясь лишь о тех, кто ему нужен, как бы не из любви безвозмездной, а ожидая, что взаимность их подарит ему счастье, о котором он так мечтал; или же ворваться в бой за всех страждущих, рискуя потерять всё, но при этом быть уверенным, что сделает всё возможное. Если у Юмэ был шанс — один маленький, крошечный, микроскопический шанс остановить Фауста — то он не сможет не воспользоваться этим шансом. Не воспользуется — не простит себя до конца жизни, не станет счастливым, даже если всё сделает для себя и позабудет о других. В том-то и дело — несчастен будет именно потому, что забудет, не подумает о других. Таким уж он был человеком — не мог жить для одного только себя, даже если забота об иных вредила его собственному счастью, но без заботы этой он в любом случае счастья отыскать не смог бы, не откопал бы его в глубинах себя. Юмэ мог мириться с тем, что ничего не делает для других, когда не может, но ведь на сей раз он мог. Он очень даже мог. Мог и отказаться — чисто технически, от греха подальше ушёл бы — ну, и что тогда? Что ему с этого? Разве сможет он найти тот драгоценный покой, о котором говорил Рюдзи, если душа его всё время будет бессмысленно волноваться о потенциальной смерти душ страдающих и всего мира в общем? А что если Фауст действительно сможет воплотить свою идею в жизнь? Юмэ иногда думал об этом с тревогой. Мир ведь не просто изменится, как, например, после мировых войн — изменится само Бытие, полностью перевернётся восприятие и всякий смысл тоже изменится. Юмэ понимал, что он вообще как таковой перестанет существовать, и все, кто ему был дорог, перестанут существовать, и те, до кого ему нет дела, но кого он в глубине души мечтал спасти, тоже исчезнут, превратившись в нечто совершенно иное, невообразимое. Может, это будет не так уж и плохо, но Юмэ было больно об этом думать. Настолько фундаментальные законы не должны быть нарушены. Счастья можно искать и в сложившемся мире — не обязательно его так основательно менять. Гораздо проще изменить самого себя, своё отношение. Даже если у Юмэ не будет сил одолеть Фауста, он всё равно надеялся, что завладеет возможностью донести до него эту простую, но по какой-то причине не известную истину. Или он, быть может, и знает её давно, но настолько далеко ушёл в своём бессмертном развитии, что давно уж осознал некую другую истину, которая полностью перекрывала очевидную истину Юмэ — ту самую, что он так желал до Фауста донести? Юмэ думал обо всём этом в течение долгих дней, делился только с Хорой. Но после этой ночи он подумал, что несправедливо оставлять Жаклин в неведении. До летних каникул оставалось считанные дни. С горем-пополам сдав экзамен по физике и истории Японии, Юмэ помчался к электричке и поехал на Уэно. Он лихорадочно соображал, что именно хочет сказать Жаклин. Как посвятить её в тот невероятный мир, в который Юмэ погрузился, и не испугать при этом? Как поведать о своей непростой судьбе и убедить её провести с ним эти последние месяцы, недели или даже дни счастья? Однако по прибытию в Дом весёлых детей Хирои Юмэ постигло разочарование. Куда бы он ни шёл, кого бы ни спрашивал — никто не знал, где находится Жаклин. Юмэ не застал её впервые за те две недели, что они знакомы. Он так и бродил бесцельно по дому до тех пор, пока не услышал скрипку на втором этаже. «Ну конечно!» — пронеслось у него в голове, и он взлетел вверх по лестнице. Лорин репетировал в той самой комнате один. Как только Юмэ вошёл, он прекратил играть и абсолютно спокойно осведомился, так, будто его не прерывали: — Жаклин ищешь? — когда Юмэ кивнул, он продолжил: — Не там ищешь, — он снисходительно улыбнулся, опустил руки, в которых держал скрипку и смычок. — Она обычно убегает в парк — любит почитать в одиночестве, чтобы ей никто не мешал. Больше её нигде быть и не может. Юмэ некоторое время стоял на месте, лихорадочно соображая, так, будто сказанное Лорином требовало какого-то непосильного умственного труда и сосредоточения. Затем рассеянно бросил: — Спасибо!.. Он уж было подумал рвануть вниз по лестнице, но Лорин его остановил: — Юмэ… Ты… — Что такое? — обернувшись, он увидел, что Лорин весь как-то сник, погрустнел. — Я, конечно, не имею права вам мешать. Я рад за Жаклин и за тебя, хоть мы с тобой и знакомы всего-ничего, но… Я хочу тебе кое-что сказать. Пока не поздно. Пока вы не стали настолько близки, что разъединить вас невозможно. Юмэ выпрямился, всем своим видом показывая, что готов слушать. В его сердце затрепетала невнятная тревога. Лорин вздохнул. — Ты же знаешь, что Жаклин прилетела из Франции совсем недавно? — Конечно. — А ты знаешь, зачем? Юмэ задумчиво поднял взгляд к потолку, потом ответил: — Она говорила, что на музыкальной арене Европы её просто затопчут, и ей хотелось начать с чего-то попроще, мол, с её талантом в Японии пробиться вполне реально, а вот потом можно вернуться в Европу. — Если в общих чертах, то всё верно, — кивнул Лорин. — Хирои приняла Жаклин и согласилась её содержать только благодаря её таланту, но ещё и потому, что в Японии совершеннолетие достигается в двадцать лет. То есть здесь Жаклин всё ещё считается ребёнком, но когда ей исполнится двадцать… — Ну, не выгонит же её Хирои в день рождения? — осведомился Юмэ. Заметив мрачные настроения, игравшие на лице Лорина, он и сам заметно сник: — Или выгонит? — Это может случиться даже раньше, — ответил Лорин. — В последнее время Жаклин всё меньше уделяет время занятиям. Она витает в облаках, ни о чём не волнуется и ни о чём не думает. И виной тому — ты. Жаклин либо книжки читает, либо с тобой гуляет, либо учит японский. А в остальное время бесцельно глядит в потолок, то улыбается, то хихикает — мечтает, видимо. А для Хирои Жаклин — это всего лишь талантливая пианистка, которой она может похвастаться. Для неё Жаклин без пианино — никто. Юмэ не знал, что сказать. Он и не думал, что их внезапно вспыхнувший роман помешает Жаклин. Померкли сразу же краски тёплого летнего вечера. Он опустил взгляд в пол и больше не мог смотреть Лорину в глаза, как будто лично перед ним провинился. — Прости меня, — Лорин смотрел на Юмэ с искренним сочувствием. — Но кто-то должен был тебе это сказать. Я не говорю, что вам с Жаклин нужно непременно расстаться. Но вы так увлеклись друг другом, что совершенно позабыли о реальности. У тебя ведь тоже экзамены сейчас? Как ты учишься, Юмэ? — Если честно, с этим как раз-таки проблем нет. Я всегда плохо учился, но сейчас я, по крайней мере, не мучаюсь, — пробурчал Юмэ, как бы оправдываясь. — Вот, — кивнул Лорин, словно говоря: «Чего и следовало ожидать». — А если бы ты в своём чувстве к Жаклин нашёл мотивацию и силу, то мог бы подняться на новый уровень. Да, вам пришлось бы видеться пореже, поменьше времени проводить друг с другом, но разве это плохо? Ты бы если попробовал, то понял кое-что важное: чем дольше разлука, тем радостнее будущая встреча. — Лорин, — Юмэ наконец поднял взгляд на своего собеседника. — Напомни: сколько тебе лет? — Тринадцать. — Обидно, — Юмэ шмыгнул носом. — Ты намного умнее меня, и мне очень обидно. Но всё равно спасибо. — Не смею больше тебя задерживать, — сказал Лорин, возвращая подбородник скрипки на исходную позицию. — Всё, что нужно, я тебе уже сказал. Пожалуйста, подумай на досуге и обсуди с Жаклин. Я беспокоюсь о вас обоих — правда. Иначе в дело вмешается Хирои. Из дома Юмэ выходил поникшим. Он шёл по родным уже тропинкам, уткнув взгляд в землю, и думал над словами Лорина. Думал о Жаклин, о её будущем и о загадочной Хирои, с которой по-прежнему не был знаком лично. Кто она всё-таки? Что из себя представляет? Юмэ решил, что она всё-таки не злодейка, а скорее человек с очень извращёнными взглядами. Но теперь она представлялась ему ещё одной маячавшей на горизонте угрозой — быть может, более серьёзной, чем Фауст или одинокий рыцарь, запертый в кольце. Жаклин Юмэ нашёл в том самом доме, где они накануне поцеловались. Она сидела на чердаке и увлечённо читала «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго на японском языке. Одной рукой она водила по страницам книги, а другой — по маленькому французско-японскому словарю. Страницы обеих изданий были усеяны маленькими точками; Юмэ уже знал, что это называется шрифтом Брайля. Жаклин показывала ему много книг и даже немного учила его читать этот шрифт. Лицо у Жаклин было комично нахмуренное, серьёзное, но Юмэ не мог смеяться. Он в очередной раз восхитился. Насколько же сильная была картина: слепой человек читает книгу на иностранном языке, причём языке, который научился сравнительно хорошо понимать за такой короткий срок. — Юмэ? — спросила Жаклин, откладывая книгу и словарь в сторону. Она повернула голову в ту сторону, откуда доносился звук шагов. — Ты нашёл меня. Юмэ подошёл к ней и сел рядом. — Если честно, я очень долго тебя искал. — Не догадался, что я не дома, да? — Да… — не очень-то весело ответил Юмэ. — Мне Лорин помог. А ещё он кое-что рассказал. — И что же? — Жаклин склонила голову набок. — То, что я мешаю твоим занятиям. Жаклин некоторое время молчала. Глаза были наполовину прикрыты веками и прятались за длинными белыми ресницами, так, будто Жаклин задумчиво глядела в пол. Юмэ терпеливо выжидал, а когда Жаклин всё-таки заговорила, он поразился масштабности и эмоциональности открывшегося перед ним откровения: — Я и сама знаю, что вечно это продолжаться не может, — со вздохом сказала Жаклин. — Просто… Я очень сильно увлеклась. Понимаешь, Юмэ, я как в le conte**. И это благодаря тебе. Я не хочу отпускать эту le conte, очень не хочу, но ничего не смогу поделать — придётся. Но мне так нравится! — она взяла Юмэ за руки, направила два слепых бельма в искрящиеся жизнью глаза возлюбленного. — Я никогда не испытывала дискомфорта по поводу зрения, несмотря на то, что меня обижали, дразнили, даже били… Мне было всё равно, потому что я не понимала, что со мной не так. Я даже не знаю, какого это — видеть мир глазами. И я думала, что понимаю этот мир, думала, что глаза мне не нужны. Как же я ошибалась! Я поняла это лишь тогда, когда ты стал моими глазами. Через тебя я по-настоящему увидела мир, Юмэ! Вот держу я тебя сейчас за руки и всё вижу, всё: золотистый свет солнца, пробивающийся сквозь сломанную крышу, изумрудный мох, танцующую в воздухе пыль времён… И всё это так славно, так славно! Никогда ранее я не чувствовала такой величайшей жажды жить! А когда тебя рядом нет — мне будто снова и снова вырывают глаза! Поэтому я больше не могу так… Я не могу не думать о тебе и не ждать новой встречи. Мне нужны мои глаза. А мои глаза — это ты, Юмэ. Много времени понадобилось им, чтобы понять, что они оба плачут — плачут от счастья и от невыносимой тоски. В тот вечер Юмэ рассказал Жаклин обо всём, что думал. Поведал историю о глупом мальчишке, который беспощадно и безответно влюбился в золотоволосую девушку и делал для неё всё, но ничего не получал взамен. И рассказал ей сказку о том, как этого несчастного мальчика спасла убогая, юродивая принцесса, сшитая из грёз и никому не нужная — такая же, как и он. Рассказал о том, как два этих урода сплелись вместе, обрели одну судьбу на двоих и отправились навстречу солнечному свету, хотя и знали, что ни за что его не достигнут. Униженные, оскорблённые всеми, испуганные будущим и не уверенные в нём, они соединились вместе и поклялись стоять друг за друга до конца и спасти в финале пути. Юмэ не пришлось рассказывать, что такое мир душ, кто такие соул найты, с кем и за что он сражается. Он донёс до Жаклин ту мысль, что их прекрасная, сплетённая за считанные часы совместного счастья любовь так же быстро окончится — не только потому, что Жаклин не может позволить себе увлечься чем-то, кроме пианино, но и потому, что он — Юмэ — очень скоро должен будет уйти… «Спаси меня» — шептала Жаклин в своей душе, и сумеречный свет позднего летнего вечера скрыл её лицо в непроглядной тьме. «Спаси меня» — ответил Юмэ и отправился вслед за ней.