sic itur ad astra

«...подумать только, мы, смотря на ночное звёздное небо, представляем себе сказочных животных и мифических существ; мы, поражаясь бесконечно тёмным просторам космоса, думаем о волшебстве и скандинавских богах, когда на самом деле видим по сути всего лишь миллионы светящихся шаров из раскалённого газа, удалённых от нас настолько невообразимо далеко, что мы способны различить лишь маленькие блестящие точки, сверкающие серебряные гвозди, вбитые в тёмный купол неба. Это показывает, насколько мы ничтожны, казалось бы, всего лишь перед каким-то небом, и как мы зависимы от него. Но также это показывает, насколько прекрасным может быть наше воображение, как красиво мы можем излагать свои мысли, и в таких простейших для бесконечной Вселенной вещах мы способны найти искусство и волшебство, найти своего собственного Бога, найти любовь...»       Дазай и правда не может наглядеться на Чую, который стоит на пороге его кухни, смущённо переминаясь с ноги на ногу и то поднимая, то опуская взгляд, потому что на его худых, безбожно костлявых плечах висит его, Осаму, футболка с большой синей нашивкой NASA в центре груди, и эта вещь ему настолько велика, что откровенно открывает вид на острые ключицы и худую шею с виднеющимися на ней прожилками и тонкими, хрупкими венами. Дазай, ещё даже не дойдя до чего-то более интимного, чем поцелуи и касания, уже смог тщательно изучить это красивое тело, словно карту звёздного неба.       Румянец не сходит с щёк и ушей Чуи, кажется, ещё с прошлого вечера, с того момента, как Дазай снова предложил остаться у него, но на сей раз гуппи была покормлена, цветы политы, а телефоны отключены, и Чуя, сонно потираясь щекой о грудь Осаму и скрывая румянец в тёплой темноте, согласился. Точнее, не смог отказаться. Конечно. У него не было и шанса сбежать от Дазая теперь, когда они всё выяснили, когда покрасневшие губы распухают от поцелуев, а тело болит от горячих прикосновений во мраке спальни.       И увидеть поздним утром сонного и раскрасневшегося Чую, одетого в растянутую футболку, — самая навязчивая мечта Осаму ещё с того дня, как он впервые его встретил. Что ж, мечты, как оказалось, всё-таки имеют свойство сбываться.       К слову, на Накахаре надета футболка Дазая, потому что посреди ночи он проснулся от очередного носового кровотечения. Дазай, уже зная, что требуется, не паниковал, а вот Чуя, досадливо всхлипывая, беспорядочно бормотал себе под нос извинения, вроде «прости, я не хотел испачкать твою постель, мне так жаль». Через какое-то бесконечно долгое время, остановив Чуе кровь и выкинув его испачканную футболку в стирку, Дазай мягко намекнул ему посетить врача, на что тот, как и ожидалось, категорично отказался. Дазай в тот момент пообещал себе позже с этим, несмотря ни на что, разобраться. А сейчас все его мысли занял смущённо-розовый подросток, топчущийся на пороге кухни и беспокойно цепляющийся пальцами за дверной косяк. Чуя выглядит, как неидеальное совершенство, как нестандартное произведение искусства, как незаконченная картина. — Ты очень красивый, Чуя, — задумчиво произносит Дазай, облокачиваясь на край стола и скрещивая руки на груди. Он манит к себе юношу жестом руки. Чуя, немного помявшись, решается подойти, и Дазай тут же прижимает его тело к себе, давая опору и согревая. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — тепло шепчет он около самого уха подростка, заставляя того крупно вздрагивать и цепляться беспокойно за свои плечи.       Бесспорно, если бы ещё полгода назад Чуе сказали, что Дазай будет целовать его до потери пульса, что Дазай будет вжимать его тело в своё собственное и нежно вытирать его лицо от крови, то он бы не стал даже смеяться, а просто учтиво промолчал, потому что тогда, шесть месяцев назад, это показалось бы ему полным бредом. Но теперь в голову упорно лезут воспоминания о прошлом вечере, проведённом в обнимку в мягких одеялах, влажных губах на его лбу и тонких горячих пальцах в его волосах, и Чуя чувствует, как сердце больно стягивает стальными прутьями. Он до сих пор не может до конца поверить, что это всё происходит с ним. — Поцелуй меня, — такой же едва ощутимый шёпот несмело срывается с губ куда-то Дазаю в грудь, и Чуя привстаёт на носочки.        И ему дают то, о чём он просит. Язык размашисто проходится по губам, и Чуя подавляет стон и жмурится, пытаясь успевать отвечать и при этом не рассыпаться в руках Дазая от переизбытка чувств. — Ещё? Что-нибудь ещё? — руки Осаму осторожно выписывают круги на его спине, и их тяжёлое дыхание перемешивается. Чуя мотает головой, тонко хнычет, закидывая руки Дазаю на шею, подставляя раскрытые губы. Дазай спешит подарить Чуе невесомый поцелуй в кончик носа, прежде чем вовлечь его в следующий поцелуй.       Чуя чувствует вкус холодного металла на своих губах и языке, он чувствует вкус чужой слюны, и он правда ощущает, как Земля с еле уловимым скрипом вращается вокруг своей оси, ощущает это всем своим чувствительным и напряжённым телом, каждой его клеточкой, потому Дазай целует его, а он сам стоит посреди его кухни в его майке, и весь вчерашний вечер и ночь он находился в квартире Осаму вовсе не для учёбы — он забил на учёбу, они вместе на неё забили.       Прошлой ночью Накахара долго думал о том, что ещё совсем недавно у Дазая была девушка, были свои друзья и своя жизнь, к которой Чуе не было никакого доступа, и он мог лишь наблюдать со стороны и беззвучно хрипеть по ночам в подушку от бессилия и собственной глупости. А сейчас язык Дазая облизывает его губы, и Чуе кажется, что он медленно распадается на атомы. — Не боишься? — Дазай говорит между лёгкими, быстрыми поцелуями, и Чуя смело и уверенно мотает головой, беззвучно говоря ему: «Я не боюсь», а сам, мучительно выгорая изнутри, кричит у себя в голове от страха. Чуе кажется, что пол сейчас рассыплется у него под ногами, и он провалится в бездну, и поэтому он крепче сжимает пальцы на шее Осаму, цепляясь. — Держи меня, — шепчет он медленно, и Дазай жалеет, что открыл в этот момент глаза и посмотрел на мальчика, потому что это было шокирующе: налитые кровью губы, терзаемые острыми зубами, мерцающий розовый на щеках и дрожащие ресницы. Чуя дышит, как дышат птицы, и горит.       Накахара не идеальный — он лучше. У него стеклянная кожа, хрустальные пальцы и девственные вены, и Дазай не хочет это всё терять. Поэтому он держит.       Чуя чувствует привкус собственной крови — она снова утекает из его десен, и он пытается мягко отстраниться от Дазая, но тот не позволяет и держит, и целует сильнее, больше, и Чуя тонет.       А его кровь смеётся и плачет.       «Я заберу его у тебя, грязный мальчишка, а потом заберу твою жизнь», — скрипит тварь под его кожей, и Накахара горячо выдыхает Дазаю в губы, смаргивает слёзы и растягивает губы в широкой улыбке, заглушая визг под кожей.       «Да пошла ты к чёрту, дрянная падаль! Заткнись!»       И он целует Осаму снова, и кровь затыкается и перестаёт течь из его десен, течь из его сердца. Он растворит свою кровь в Дазае, растворит её в бесконечных лекарствах.

***

Тачихара: какого чёрта у вас там происходит? вы рехнулись???       Пока Дазай возится на кухне, чтобы приготовить кофе и что-нибудь перекусить, Чуя, отвлёкшись от учебника, берёт в руки мобильный, и его сердце замирает. Он нервно мнёт пальцами рукава мешковатой толстовки и скользит уставшим взглядом по экрану, перечитывая сообщение. Снова. И снова. Он уже жалеет, что включил телефон, потому сообщения начинают приходить одно за другим, и Чуя ставит мобильный на вибрацию. Тачихара: я просил Дазая помочь тебе не вылететь из университета, а не сделать так, чтобы тебя оттуда вышвырнули. Тачихара: и этот болван мне не отвечает. Тачихара: и если ты сейчас мне не ответишь, я не знаю, что сделаю, но заставлю тебя говорить. буду названивать, пока не ответишь!       Вязкий комок собирается в горле, мешая глотать, мешая дышать, а в голове тают и растекаются мысли. Прочистив горло и боязливо оглянувшись в сторону кухни, где Дазай возится с чем-то на столе, Накахара начинает быстро печатать ответ. Вы: откуда ты знаешь?       Этот вопрос — всё, что приходит в голову Чуи; он нервно перебирает волосы на затылке и сжимает телефон в чуть влажной ладони. Ответное сообщение приходит почти мгновенно, отдавая лёгкой жужжащей вибрацией по коже и заставляя слегка вздрогнуть. Тачихара: я вообще-то всё ещё общаюсь с бывшими одногруппниками, и то, что вы натворили вчера — главная тема всего универа. что происходит? рассказывай, живо.       «Я теперь, типа, парень Дазая, и он не дал опустить меня преподу ниже плинтуса», — хочется сказать Чуе, но он упорно сдерживает себя и не может придумать достойной лжи в своё и Дазая оправдание. Поэтому решается рассказать правду, разумеется, частичную. Вы: препод опять грозился выкинуть меня из университета, потому что я, вроде как, не отношусь к его лекциям с должным вниманием. хотя я сдал последний тест, но ты же знаешь, как он меня ненавидит. Дазай узнал об этом, и я правда сам не ожидал, что он устроит. Вы: всё будет в порядке, я думаю, потому что Дазай даже не студент из этого универа. Тачихара: пиздец, Чуя, как только я уехал, начала происходить всякая чертовщина, и мне это не нравится.       Чуя улыбается и ёрзает на стуле. Вы: ты пропускаешь много интересного. :) Тачихара: ага. смотри только, чтобы тебя не выкинули из универа за ваши с Дазаем выходки. Вы: всё будет хорошо, обещаю.       Чуя не знает, верит ли он в собственные слова, но его пальцы тревожно подрагивают, когда он набирает текст и нажимает «отправить». Тачихара: ты представляешь, больше сотни студентов на потоке и никто не додумался включить камеру. так что да, я многое пропустил. я бы посмотрел на вас, идиотов.       Улыбка на лице Чуи становится шире и ярче, и в груди что-то падает вниз, даря невыносимое облегчение. Когда-нибудь он всё расскажет Тачихаре, когда сам разберётся в себе и во всём, что происходит, а пока пусть друг будет в сладком неведении. Накахара не в восторге от лжи, но он верит, что так будет правильнее. Тачихара: как, кстати, обстоят дела с учёбой? я надеюсь, вы хоть не забили на занятия?       Чуя фыркает и переводит взгляд с дисплея телефона на толстую раскрытую книгу и тяжело вздыхает. «Да лучше бы забили», — крутится в голове у подростка, потому что они только начали проходить новый материал, а у него уже закипает кровь и болит голова. Вы: если бы. мы сейчас занимаемся. Тачихара: и как? Вы: спаси меня. Тачихара: так тебе и надо. удачи, заучка. :) Тачихара: передай Осаму, что если не ответит на мои смс — приеду и самолично повыдёргиваю все его побрякушки из хера.       Чуя давится собственным вдохом, ярко краснея, и откладывает телефон на стол, переворачивая его экраном вниз. В этом весь Тачихара — такой же бесстыжий, как и сам Дазай. Чуя внезапно чувствует лёгкий стыд от того, что ревновал Дазая к нему (или наоборот?), потому что они двое такие неразлучные идиоты.       Постепенно приходит понимание некоторых вещей.       Дазай звенит тарелками и кружками и выходит из кухни, подходя к столу, за которым сидит Чуя, и улыбка на лице подростка мгновенно меркнет. Он снова берёт в руки книгу и смотрит на Дазая почти злобно, исподлобья. — Как успехи, солнце? — Осаму ставит кружки и тарелки с бутербродами на стол, и Чуя грустно поглядывает на них, потому что ему хочется спать, умереть и есть, а в голове все прочитанные строки разрываются на несвязанные части и никак не хотят складываться в единый пазл. — Это просто невозможно, Дазай, — стонет Чуя, роняя голову на руки, сдаваясь окончательно, и Осаму садится рядом. — Я прочёл это десять раз и всё равно не понял сути. — Читай ещё раз, — Чуя неуверенно смотрит на Дазая, и тот оглаживает его колено сквозь ткань спортивных штанов, приободряюще кивая. — Вслух. — Космологическая сингулярность — состояние, которое имела Вселенная в определённый момент в прошлом, в самый первый миг Большого взрыва. Характеризуется наличием бесконечных значений плотности и температуры, — Чуя читает нарочито медленно, пытаясь уловить хоть какой-нибудь смысл из строк. — Теория Большого взрыва гласит, что Вселенная возникла из сингулярного состояния, когда вышеперечисленные параметры были сжаты в точку, размер которой был приближён к размеру субатомной частицы. После Большого взрыва Вселенная имела чрезвычайно большую плотность и температуру и начала расширяться, затем она прошла фазу охлаждения, которая способствовала образованию субатомных частиц, а позже — простых атомов, — измученно вздыхая, Чуя бросает на Дазая жалостливый взгляд и продолжает: — Из гигантских сгустков этих элементов, благодаря гравитации, начали образовываться галактики и туманности, в которых, в свою очередь, рождались звёзды. Одним из крупных доказательств Большого взрыва считается открытие реликтового излучения, которое, как считается, вызвано именно Большим взрывом, — под конец абзаца Чуя всё тише и быстрее тараторит, проглатывая слова, и его голова вновь падает на сложенные руки. — Я ничего не понял, Дазай. — Ладно, я сейчас попробую тебе объяснить, — Дазай мягко запускает пальцы в волосы Чуи, уткнувшегося лицом в свои руки, побуждая поднять на себя взгляд. — Давай представим, чисто гипотетически, что ты, — он тычет указательным пальцем в грудь подростка, — бесконечная плотность, а я — бесконечная температура. — Почему бесконечная температура — это именно ты? — Накахара недовольно морщит нос, и Осаму смеётся и, подаваясь вперёд, целует его в лоб. — Потому что я, несомненно, бесконечно горяч, — на губах расцветает широкий оскал, брови Дазая игриво дёргаются. Накахара закатывает глаза, и Осаму продолжает: — Так вот, когда бесконечная плотность и бесконечная температура одновременно достигают одной точки... — Дазай медленно поддаётся вперёд, не разрывая с Чуей зрительного контакта, притягивает юношу ближе к себе и осторожно накрывает его губы своими. Чуя чувствует губами улыбку парня, и тот отодвигается. — ...происходит сингулярность, а потом Большой взрыв, и возникает пространство-время. Смотри, — Дазай хватает Чую за талию и перетягивает его на свои колени, усаживая прямо на своих бёдрах, заставляя юношу судорожно ухватиться за свою шею. Осаму горячо дышит Чуе в щёку, опаляя огнём около самых губ, а его тусклые синие волосы путаются у него в узловатых пальцах. Чуя неровно дышит и мнёт пальцами плечи Осаму, и он выглядит таким стеснённым и неловким, пытаясь немного привстать с чужих коленей. — Чувствуешь? Вот это как... — губы мажут по солёным губам напротив, вызывая табун мурашек, которые проносятся по обмякшему телу Чуи, и это похоже на миллиарды крохотных звёзд. — ...рождение Вселенной, — Чуя нетерпеливо стонет и резко поддаётся вперёд, ближе, сжимая шею Дазая до белых следов, и их языки переплетаются, а время замедляет свой ход. — Но существует целый ряд существенных проблем. Например, невозможно, чтобы плотность и температура в одно и то же время имели бесконечные значения, это в своё время строго доказал Хокинг, — пальцы Осаму на мягких, распухших губах, слегка надавливают, оглаживают мелкие трещинки и стирают с них слабые разводы крови. Чуя неотрывно смотрит Дазаю в глаза, и в его взгляде читается абсолютное отчаяние. — Сам факт существования сингулярности выбивается из всех сводов законов физики, здесь не работают никакие правила и сами понятия пространства и времени теряют всякий смысл, потому что бесконечная плотность и бесконечная температура — две взаимоисключающие вещи, они никак не могут совмещаться, но... — острые пальцы Дазая ползут вниз по позвоночнику, и Чуя выгибает спину и дрожит. — Ведь Вселенная родилась несмотря ни на что, понимаешь? — Я понимаю, — Чуя заворожённо смотрит Дазаю в глаза, его вздымающаяся грудь тесно прижата к груди Дазая, и он чувствует своим телом гулкое биение его сердца. — Но как такое возможно? — шепчет Накахара, и Дазай, улыбаясь, целует его в линию челюсти, заставляя вздохнуть и слегка откинуть голову назад. — А ты не думай об этом, иначе загонишь самого себя в бесконечную путаницу. Это просто случилось, окей? Потому что так было задумано с самого начала или даже ещё раньше, когда времени ещё не существовало, но это не имеет никакого значения, — Чуя чувствует, что сейчас они говорят вовсе не о космосе. — Просто прими, как должное тот факт, что это произошло.       И Чуя кивает, принимая. И, наплевав на всё, крепко обнимает Осаму, от переизбытка новых чувств сильно зажмуривает глаза, и галактики вспыхивают у него под веками.       Уютная, хрупкая тишина укрывает парней лёгким флёром, и Чуя тихо сопит Дазаю в шею. Сквозь приоткрытое окно в комнату просачивается тёплая зима, мягкий ветер поёт в синих волосах, беспокойно путается под кофтами, а солнце, уже почти касаясь линии горизонта, красит комнату в жёлто-лиловые оттенки. — Мне пора домой, — с нежеланием и непреодолимой тоской в голосе шепчет Чуя и, чуть отодвигаясь, заглядывает Дазаю в глаза. — Я знаю, — и в этот раз Осаму действительно знает, что нужно, потому что дома у Чуи домашний питомец и множество растений, а Чуя слишком добрый, его сердце сплетено из нежных лоскутов, и о других он думает гораздо чаще, чем о себе. Но ему также пора позаботиться и о своём здоровье и принять лекарство, и Дазай за этим обязательно проследит. Но завтра ведь воскресенье, и в голову Дазая приходит идея. — Я же могу пойти с тобой? — падает вопрос бережным шёпотом с его губ, и Чуя, пару раз моргнув, зажмуривает глаза, часто-часто кивает и прижимается лбом ко лбу Дазая. — Конечно.

***

— Ты в курсе, что в твоём холодильнике мышь повесилась? Поехали в магазин.       Чуя запрокидывает голову и непонимающе смотрит на Дазая, что стоит в дверном проёме комнаты. Накахара сидит за столом с горой учебников возле себя, и вообще-то он пытается учиться и сделать хотя бы часть домашнего задания, о котором он успешно забыл (а всё ведь из-за Осаму), а этот фрик, кажется, снова что-то задумал, и если это так — ничего хорошего не светит им обоим. — Одиннадцать вечера, Дазай, — выразительно говорит Чуя, поправляя очки на переносице, но Осаму не обращает на этот факт никакого внимания и накидывает на свои плечи куртку. — Я хочу мороженого, поехали. — А я тебе зачем? — Нам с тобой предстоит очень важная миссия. Без тебя я не справлюсь, — Дазай дёргает бровью и улыбается. — Опять захват? — спрашивает Чуя, вздыхая. — Ну, можно сказать и так.       Дазай выхватывает из рук Чуи учебник по философии и настойчиво тянет его за запястье. Чуя вновь чувствует предстоящее сумасшествие, как тогда в университете, но и на этот раз покорно следует за Осаму. Он втискивается в свои кеды и едва успевает натянуть рукава куртки, как Дазай, схватив с полки ключи от машины, выталкивает Чую из его собственной квартиры. Он не успевает даже привести в порядок растрёпанные волосы и снять очки. — Магазин же за поворотом, — замечает Чуя и кивает влево, но Дазай лишь продолжает ехать прямо, прибавляя газу. — У нас же важная миссия, агент Накахара, ты забыл? — Дазай мимолётно поглядывает на перепуганного Чую, и уголки его губ слегка дёргаются, но он упрямо продолжает держать невозмутимое лицо. — Поэтому мелкий круглосуточный нам не подойдёт, нам нужно что-то покрупнее. — Что ты опять задумал, Дазай? — Ты мне доверяешь?       Всего лишь вопрос с подвохом — Чуя это понимает, но ему всё равно хочется прокричать на всю Вселенную о том, что он безгранично любит Осаму, поэтому без всяких сомнений готов доверить ему в руки свою собственную жизнь. — Доверяю, — тихим шёпотом отзывается подросток, и он чувствует на себе мягкий, почти нежный взгляд. — Отлично, значит, ты справишься, агент. Я в тебя верю.       Они останавливаются около крупного круглосуточного маркета, и Дазай выходит из машины, перед этим ободряюще кивая Чуе. Накахара, всё ещё скованный неуверенностью и лёгким страхом, отстёгивает ремень безопасности, медленно, почти нехотя, выползает из машины и идёт за Осаму, чувствуя, как ноги становятся нежными и мягкими. — Следуй за мной, — в голосе Осаму нарочитая серьёзность, а его лицо словно камень, но Чуя улавливает в этой фразе намного большее значение, чем вкладывает в неё Дазай.       Осаму берёт тележку и поджимает губы, вероятно пытаясь скрыть улыбку. — Запрыгивай. — Ты что, рехнулся? — у Чуи лезут глаза на лоб, а пальцы беспощадно трясутся, но Дазай настойчиво смотрит в его ошарашенное лицо и подталкивает к нему тележку, пропуская сетования подростка мимо ушей. Чуя рефлекторно складывает руки на груди, и, оглянувшись на магазин, всё-таки садится в продуктовую тележку, свесив ноги. — Что мы вытворяем? — спрашивает он не столько у Дазая, сколько у самого себя, и Дазай подмигивает ему, а затем толкает тележку с Чуей вперёд, и тот, чуть откидываясь назад, хватается пальцами за металлическую сетку.       Так они и заходят в здание магазина: у Осаму самое серьёзное выражение лица (такого Чуя не видел даже, когда тот рассказывал ему про космос или физику), а впереди себя он толкает тележку, в которой сидит включившийся в игру Чуя с таким же пустым лицом, ярким разноцветным вихрем на голове и очками для чтения на переносице. Дазай идёт вдоль прилавков, кладёт разнообразные продукты прямо на Чую, и оба едва удерживаются от смеха, когда замечают охранника, ненавязчиво и почти незаметно следующего за ними. Чуя истинно по-королевски сидит в тележке и со всей серьёзностью оглядывает покупателей поверх своих очков, вызывая у редких окружающих улыбки и смешки. Дазай аккуратно кидает в тележку всякую мелочь, и Чуя зажимает себе рот ладонью и жмурится, когда на его грудь падает целая гора различных презервативов, упаковки с тампонами и салфетками. — Боже, ты сумасшедший. Такой фрик, — шепчет он почти неслышно, но Дазай слышит и широко улыбается, рушив всю игру, и быстро катит тележку к какому-то мужчине, который, отвернувшись к прилавку, выбирает мясо. Чуя, запрокинув голову вверх, смотрит на Дазая и улыбается — так искренне и широко, обнажив аккуратные белые зубы, что Осаму уже прямо сейчас готов бросить весь этот цирк. Но вместо этого он одобрительно кивает, и Накахара не заставляет долго ждать: с энтузиазмом кидает в тележку к мужчине всё то, что дал Осаму.       Игра перерастает в настоящее безумие — всё ещё сдерживая смех, но даже не пытаясь сдерживать дикие улыбки, они подкидывают в чужие тележки контрацептивы разных вкусов и марок и не ограничиваются только этим: в ход идут бутылки с дорогим алкоголем, туалетная бумага и упаковки со всякой мелкой дешёвой дрянью. Осаму, между делом, кидает в их тележку всё, что привлекает его внимание и что, по его мнению, непременно вкусное. Накахара кривится, когда тот кладёт пачку с желейными зверушками. — В них сплошная химия, Дазай, — ворчит Чуя, а потом Осаму кладёт сверху бутылку с колой, и он закатывает глаза, понимая, что спорить с ним бесполезно. Поэтому проезжая мимо очередной покупательницы, Чуя просто подкидывает этих самых желейных зверей в её корзинку, на что Осаму непритворно возмущается.       Посетителей ввиду времени мало, но их вполне хватает для этого маленького представления, а охранник теряет терпение от этих дурачеств, когда парни начинают не только подкидывать в чужие тележки всякую ерунду, но и нагло вытаскивать из этих самых тележек товары. Дазай краем глаза замечает, что мужчина в форме что-то говорит в рацию, и срывается с места. — Стоять! — охранник прибавляет шаг, пытаясь успеть за убегающими и беспорядочно оглядывающимися парнями.       Все редкие покупатели отвлекаются от выбора интересующих их продуктов и с интересом наблюдают за развернувшейся картиной. Двое молодых парней, наплевав на все устойчивые законы этики и морали, невольно развлекают народ и развлекаются сами — они выглядят как не от мира сего, они безудержно хохочут и убегают от разозлённых охранников, и ответ на все недоумённые вопросы окружающих может быть только один — они влюблены, поэтому Вселенная существует ради них, поэтому им всё дозволено.       И это правда.       Катнув тележку через кассу, Дазай останавливается и переводит дыхание, и Накахара, захлёбываясь смехом, елозит в тележке, садясь удобнее. Дазай суёт в руки изумлённой продавщице сумму, превышающую ту, что была выведена на чеке, заплатив бы они нормально, и, наклонившись, обнимает Чую за шею. — Он очарователен, правда? Такой красивый, — Дазай, тяжело дыша, смотрит в глаза женщине со всей серьёзностью, а затем хватает Чую за подбородок, заставляя его запрокинуть голову назад, и громко и мокро целует. — Просто замечательный.       На щеках Чуи горит румянец, а глаза продавщицы ошарашенно распахнуты. — Приходите ещё, — шепчет она растерянно и стыдливо прячет взгляд. — О, мы обязательно придём, — Дазай ей подмигивает, а затем заглядывает в глаза Чуе, и крепко держит его за подбородок. А Чуя просто сражён, он не находит в себе сил даже нормально смутиться. Его лёгкие горят, и он чувствует десятки ошеломлённых взглядов на себе, но обращает внимание только на один — тёмно-карий и игривый, смотрящий в самую глубь его тела.       Охранник кричит едва ли не за их спинами, и Осаму просто срывается с места, разгоняя тележку на максимальной скорости, заставляя окружающих испуганно вскрикивать и уворачиваться. — Стой! Не отпускай их!       Охранник у выхода начинает бежать за ними, и парни громко смеются на ходу, потому что, боже, это так смешно выглядит. Они смеются во весь голос и, ловко увернувшись, выбегают из захудалого здания магазина, держа прямой курс на парковку.       Они высыпают немногочисленные покупки в багажник машины за считанные мгновения, потому что ими управляет скачущий по телу адреналин, и им так чертовски смешно.       Они едут по городу на большой скорости, в очередной раз нарушая правила, синие отблески от мерцающих витрин и рекламных вывесок, переливаясь по лицу, слепят глаза, и Чуя снова, в тысячный раз, думает, что Дазай — настоящий чудак, безумец, фрик. Страннее него Чуя в своей жизни никого не встречал. А ещё он думает, что это один из лучших дней в его жизни и, вернувшись бы он на полчаса назад, имея возможность всё исправить, то не сомневаясь бы ни секунды, повторил эту сумасшедшую игру.       Они останавливаются около дома, и Дазай, уронив голову на сложенные на руле руки, продолжает беззвучно смеяться, и его плечи подрагивают. Чуя не может избавиться от улыбки, что настойчиво тянет его губы — его скулы уже болят, а сердце заходится. — О, боже, я готов поклясться, что Тачихара узнает об этом уже завтра, — стонет он обречённо и трёт глаза, а Осаму от этих слов начинает смеяться в голос. — Чего ты ржёшь, придурок? — голос не выходит серьёзным, улыбкой пропитано его тело, его взгляд и голос. Но Чуя всё равно на эмоциях, и он почти кричит. — Если бы нас поймали, то у нас обоих были проблемы. Снова. Из-за тебя. Да ты просто ненормальный!       Дазай притягивает Накахару к себе за отворот кофты, заставляя его перестать беспорядочно сыпать обвинениями, и тепло целует в уголок губ, и всё ещё продолжает тихо посмеиваться, счастливо щуря глаза. — Ну, что? — Чуя пытается сохранить остатки разума и старается выглядеть разозлённым, но щёки ярко горят розовым цветом, а синие волосы блестят в тусклом голубоватом свете фонарей; кончики его ушей горят, а близость их лиц не даёт Чуе нормально дышать. Осаму шепчет: — А мороженое я так и не взял.