sic itur ad astra

      С утра они отстирывают наволочки, и Чуя прячет глаза за волосами, с ненавистью поглядывая на размытые розовые пятна на подушках. Дазай помогает ему вычистить кровь, а после прерывает его нескончаемые самотерзания, утягивая обратно в постель. Они много целуются, и вместо нежной сладости Осаму чувствует на языке густой металл крови. Чуя стойкий, он держится из последних сил, но вскоре сдаётся и скрывает своё лицо в мятой рубашке Дазая, и от немых всхлипов у него трясутся плечи. Осаму нашёптывает ему около уха всякую ерунду, рассказывает про гравитацию и всемирное тяготение, рассказывает о классификациях звёзд и часто-часто повторяет: «я волнуюсь за тебя, Чуя». Он говорит, что нужно ещё немного потерпеть, привыкнуть к новому лекарству, и тогда Чуе станет легче.       Кровь в венах Чуи больно кусается. — Разве тебе не нужно домой? — Накахара прижимается щекой к груди Осаму и икает, проглатывая слёзы. — Зачем? Ты меня выгоняешь? — Нет, но ты так долго у меня, — Чуя чувствует вину. Снова. И снова. — Всё свободное время со мной. — Это плохо? — Дазай удивляется, Чуя испускает слегка раздражённый вздох. — Нет, это не плохо, но это странно. Потому что я привык к такому, а ты нет, и тебе вовсе не нужно возиться со мной, потому что так сказал Тачихара. Он преувеличивает, — а Чуя врёт.       И молчание. Дазай сначала не отвечает и только прижимает Чую ближе к себе, подтягивая его к своей груди за предплечья — очень аккуратно, чтобы не оставить на хрустальной коже синяков. Прижимается губами к тёплому лбу со всей нежностью и трепетом, на которые только способен. У Дазая были и бывают до сих пор проблемы с выражением чувств и эмоций, но ради Чуи он готов преодолеть все внутренние барьеры и разрушить высокие стены перед собой, чтобы только показать, как сильно он хочет любить и поддерживать его. — Ты ещё не понял, Чуя? Я забочусь о тебе не потому, что кто-то попросил меня об этом, а потому что я люблю тебя.       У Чуи внутри что-то с шумом взрывается, и он не перестаёт плакать, когда осыпает лицо Дазая чувственными поцелуями и шепчет бесконечное «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Он почти забирается на него сверху, чтобы наклониться ближе и на этот раз поцеловать уже в губы. У Чуи мелко трясутся пальцы, которыми он охватывает подбородок Осаму, и их поцелуй выходит вязким и долгим.       Если кровь Чуи имеет острые зубы и больно кусается, тогда Осаму нарисует ей железный намордник, а для самого Чуи нарисует броню.       Грязно-серые стены обволакивают их, тёплое одеяло согревает, а гирлянда плавно перемигивает над головами. У Осаму в груди селится необыкновенная нежность, иногда она переполняет его, выходит за края души, и он неспособен с этим что-то сделать. Он хочет защищать Чую, и несмотря на то что сам Накахара постоянно пытается отвести его от себя и своей болезни, Дазай сделает всё, чтобы защитить его, помочь справиться, в первую очередь, со страхами. Чуя часто повторяет, что боится свою кровь, и сам Осаму сперва тоже боялся её, но сейчас в нём не осталось ни тени страха. Потому что они будут вместе посещать врача, а у Чуи теперь есть новое лекарство (которое он мог применять уже давно, но из-за своей боязни больниц не предпринимал попытки обследоваться самостоятельно). Чуя ещё немного подрагивает в его руках, потому что думает о многих неприятных вещах, которые заполняют его мысли, — Дазай сквозь сон видел, как ночью тот опять писал в свой дневник. Он говорит: — Раньше гемофилия убивала людей, но сейчас она делает это очень редко, Чуя. Если ты будешь регулярно посещать врачей и принимать лекарство, то всё будет хорошо, и ты проживёшь столько же, сколько обычный здоровый человек.       Чуя поднимает на него заплаканные глаза, и его губы немного дрожат. — Правда? — Конечно, — и Дазай ни разу не врёт. — Это правда, просто нужно подождать, а ещё не бояться больниц. Потому что я буду рядом.       Чуя кивает и истощённо прижимается к его губам.       Солнечный свет скребётся в окно, настойчиво пролезает сквозь щели в шторах, и Чуя, щуря глаза, потягивается. — Не хочу в универ, — шепчет он, снова пытаясь разжалобить Дазая, и тот в ответ к удивлению подростка только кивает. — Хорошо. Останемся дома вместе.       И они остаются.       Они выползают из кровати только за едой, а всё остальное время, до самого позднего вечера, проводят на нагретом футоне и смотрят на ноутбуке фильмы один за другим. Чуя даже позволяет Осаму в сотый раз посмотреть «Человека-Паука», а сам же Дазай не против посмотреть «Край зимы», который так любит Чуя, но сам он засыпает уже на пятнадцатой минуте фильма, за что получает тычок в бок. Ближе к вечеру они по инициативе Дазая включают «Интерстеллар», и этот фильм действительно заинтересовывает Накахару. Это немного удивляет Осаму, потому что фильм про космос и достаточно изворотливый, но Чуя не отводит внимательного взгляда от экрана и по-детски мило держит его за рукав рубашки, когда на экране происходит что-то волнительное. Дазай смотрел этот фильм не один раз, а рядом с ним сейчас находится такой очаровательный и тёплый Чуя, поэтому он уделяет всё свое внимание не на картинку на экране, а на шею юноши. Чуя пытается отмахнуться от поцелуев и просит не отвлекать, но Осаму только улыбается — видит же, что ему нравится и чувствует, как по его телу проходит дрожь.       Фильм о космических путешествиях внезапно приносит в голову Осаму очередную идею.

***

      Поздняя тёмная ночь засыпает и сквозь спокойный сон едва дышит прохладным сквозняком в приоткрытые окна. — Хочу тебе кое-что показать, — говорит Дазай и опрометчиво тянет Чую за рукав кофты. Тот только позволяет Осаму вести себя как и всегда и оставляет домашнюю работу незаконченной, фильм недосмотренным, а малиновый чай — недопитым.       Они устраиваются в прогретой машине. Чуя пристёгивается ремнём безопасности, а Дазай курит, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Дазай, куда мы едем? — машина выезжает на слабо освещённую дорогу, и темнота вокруг окутывает её сплошным одеялом. Огни уставшего города уже мерцают далеко позади, и за окном показываются пустые поля с редкими, давно мёртвыми кустарниками. — У нас есть холодная кола в багажнике и несколько упаковок мороженого и чипсов. Ты не пожалеешь, Чуя, — Дазай улыбается, чуть обнажив зубы, и игриво дёргает бровью.       Чуя смотрит в окно, но не вглядывается, только крутит беспокойно головой, рассматривая голые шапки деревьев и скрюченные чёрные ветки. Асфальт становится грубее, а город шумит уже где-то вдалеке позади них. Чуя старается унять панику, и ему это почти удаётся, потому что кровь, погашенная лекарствами, молчит, и лишь лёгкая тревога сжимает горло. Но он знает: Осаму никогда не сделает ему чего-то плохого.       Дазай мягко выруливает и, съезжая с дороги, глушит мотор. Чуя поглядывает в сторону парня запуганным диким зверем. — Я тебя не собираюсь убивать, Чуя, прекрати так смотреть на меня, — Осаму весело хмыкает и выходит из машины. — Выходи.       Кое-как отстегнув заевший ремень, который он дёрнул слишком сильно, Чуя вываливается из тёплого салона машины, спотыкаясь об ступень, и его тело, спрятанное под тонкой мешковатой кофтой, пронизывает холодный ночной воздух, он легко и ласково колышет волосы и, забираясь за шиворот, ползёт мурашками вдоль спины. — Иди сюда, Чуя. Не пожалеешь. Посмотри наверх.       Он запрокидывает голову высоко вверх и не жалеет: оглядывает усыпанный яркими крошками небосклон, и его глаза наполняются звёздами. Та картина, которую он видит прямо сейчас, наверное, ещё очень долго будет посещать его ночами во снах. Иссиня-чёрный купол нависает над их головами, и звёзды — крошечные сияющие огни, серебряные блёстки — вспыхивают и приветливо сияют им со своих далёких орбит. Глубокое небо отливает белым, рубиновым и блестяще-голубым; оно горит и переливается цветами радуги, вызывая трепет, и заставляет слёзы укрыть глаза Чуи влажной плёнкой. Судорожный вздох отчаянно вырывается из его груди, и он подавляет его, пытаясь не сойти с ума от давящей на него со всех сторон бездны, бесконечности, по-настоящему опасной пустоты. Кажется, что стоит лишь оторвать ногу от земли, как гравитация, просачиваясь сквозь подошву ботинок, покинет тело, давая возможность прочувствовать невесомость и улететь далеко в открытый космос. Чуя чувствует, как буквально падает вверх. Он сжимает подрагивающие пальцы в кулак, сглатывает слёзы и дышит через раз, боясь спугнуть чувство вечности, что давит на его плечи, боясь пропустить музыку космоса, которую, он готов поклясться, слышит прямо сейчас, ведь её звуки подрагивают в воздухе над головой. Музыка звёзд и планет — её можно услышать только после обработки учёных, но Чуя клянётся, что может её слышать прямо сейчас. Ему кажется, что он почти что ощущает холодное космическое пространство, словно пролетает где-то меж горячих звёзд и одиноких безжизненных планет. Он смаргивает слёзы и оглядывает пространство вокруг себя, но вместо открытого холодного космоса видит лишь поле, раскинувшееся безбрежным полотном и тусклую траву, окроплённую белым светом Луны, которая пролила на разбитую дорогу и мёртвую сухую траву своё белое нежное свечение. Чуя вновь вскидывает голову вверх и дышит через рот, выдыхая едва заметные клубы пара, и слёзы, мерцая, словно крошечные подобия звёзд, скатываются вниз по его разгорячённым щекам.       «В тебе — частицы умерших звёзд, Чуя».       И правда, сейчас Чуя чувствует, как равняется со звёздами: внутри него что-то ярко вспыхивает и пульсирует, как будто те самые атомы звёзд пытаются отчаянно вырваться из его костлявого тела и ринуться в синюю глубь — ближе к родным звёздам. А сами звёзды, тем временем, крича, летят им навстречу, рассекая азотные небеса, и, набирая побольше скорости, вонзаются в тело Чуи, и это чувство давит так, что рёбра трещат, но, может быть, на деле они трещат от восторженно-испуганного сердцебиения. От восторга. От любви. — Тебе нравится? — Чуя резко оборачивается на негромкий голос Дазая, который стоит, облокотившись спиной к капоту машины, и улыбается, а у мальчика замирает сердце. — Иди сюда, — Осаму похлопывает себя по бедру и раскидывает руки в стороны. Чуя не медлит: подбегает и прижимается подрагивающей от холода спиной к горячей груди, и сильные руки окольцовывают его тело. — Я подумал, что звёзды — это, наверное, самая романтичная вещь, но с другой стороны, в них нет ничего такого, ведь мы по сути сами звёзды, запертые в коже и костях, — Чуя дрожит от сладкого полушёпота у своих ушей и не смеет отвести взгляда от бездонной тьмы. — Звёзды с человеческими именами. — Боже, с какой же ты планеты, Дазай? Это просто волшебство, так ведь не бывает, — слёзы скапливаются крохотными каплями в уголках глаз, капают с длинных ресниц, и желание существовать, желание просто быть с каждым жадным вдохом возрастает в геометрической прогрессии. Блеск всех сияющих в тёмном небосклоне звёзд впитывается в глаза, въедается в пёструю радужку. — Расскажи что-нибудь, — просит Чуя и, чуть повернув голову, поглядывает на Дазая, потому что тот являет собой что-то более пленительное и важное, чем прекрасное небо над головой. — Что-нибудь о космосе.       Влажные холодные губы Дазая прокладывают себе короткий путь от скул Чуи до линии челюсти, до его приоткрытых губ. Его синие волосы в лунном свете становятся пепельными, а тонкие кольца в губах блестят и отражают свечение миллиардов звёзд. — В почти трёх миллионах световых лет от нас находится галактика Андромеды, или, по-научному, m31, которая является ближайшей к нам галактикой. И она движется навстречу нашей галактике, Млечному Пути, со скоростью около двухсот километров в секунду и, вероятнее всего, когда-нибудь столкнётся с нами, — в голосе Дазая нет и тени страха, он говорит так спокойно и тихо, словно его совсем не пугают ужасы космоса, а вот у Чуи подрагивают мышцы спины, он сильнее жмётся к надёжной груди Осаму и замирает, жадно и шокированно вслушиваясь в каждое слово. — И что произойдёт, когда галактики столкнутся? Мы погибнем, да? — самый чувствительный и самый эмоциональный. Дазай подавляет смешок. — Вероятность столкновения равна приблизительно двенадцати процентам, и, если это случится, то не раньше, чем через три миллиарда лет. И даже если слияние Андромеды и Млечного Пути окажется неизбежным, то Солнечная система либо будет захвачена Андромедой, либо под действием силы гравитации окажется целиком выброшенной из Млечного Пути и станет отдельным странствующим межгалактическим объектом. Если, конечно, Солнечная система доживёт до того времени, а это маловероятно. Но, поверь мне, размеры Вселенной настолько велики, что это событие, это слияние двух астрономических объектов со всеми вытекающими из неё последствиями, не имеет для мира никакого значения. Ничто во Вселенной не увидит этого слияния.       Чуя снова задирает голову вверх, восторженно рассматривая чёрное, блестящее небо, и как никогда ясно осознаёт, насколько он жалок и невообразимо ничтожен перед бескрайним космосом, перед величественной Вселенной. Лунная пыль осыпает его шею, и тонкие венки мягко пульсируют под белой кожей, и Дазай даже не пытается удержать себя от того, чтобы не поцеловать нежную кожу, подставленную точно под его губы. Он спускается губами по шее и ниже, тихонько прихватывает её зубами, и Чуя, поддаваясь назад, беззвучно хныкает и замирает, и теряет способность к дыханию. — Когда галактики столкнутся, то получится новая — Млекомеда, и знаешь, даже если для Вселенной это событие ничего не значит, я всё равно хотел бы на него посмотреть, — Чуя поворачивается и, заглянув Дазаю в глаза, нежно целует его в щёку. — Я тоже. — Хочешь посмотреть на Андромеду? — На Андромеду? — Чуя недоверчиво вглядывается в профиль Дазая, и на его щёку опускаются несколько быстрых поцелуев. — Разве такое возможно? — Конечно. Галактика Андромеды — самый отдалённый от нас объект, видимый невооружённым глазом, но для начала нам придётся отыскать созвездие Андромеду, — Чуя смотрит на Дазая что ни на есть самым жалобным взглядом, и Осаму не удерживается от беззлобной улыбки. — Я тебе помогу.       Дазай водит пальцем по небосклону от одной звезды к другой, и Чуя заворожённо наблюдает за его рукой; ему кажется, что Дазай своими движениями соединяет звёзды в конфигурации, вырисовывает целые картины. — Вот, смотри: это квадрат Пегаса, — Осаму рисует в небе квадратную фигуру, и Чуя предвкушающе кивает. — Немного влево, видишь? Четыре звезды влево и две вверх. — Да, да, я вижу. — Это Андромеда, а там, где две звезды уходят вверх, справа от них находится небольшое белое пятно — это и есть галактика Андромеды. Тебе придётся поднапрячь своё зрение, давай, попробуй, — и Чуя, сморгнув слёзы, сосредоточенно и напряжённо всматривается туда, куда ему указывает Дазай. Ночь уже совсем поздняя и бескрайне тёмная, лунный диск светит где-то за спиной, не мешая своим мерцанием, и, спустя несколько десятков секунд, Чуя восторженно вздыхает от внеземной красоты, и весь воздух, кажется, выходит из его лёгких. — Я вижу! — Дазай тихонько посмеивается и садится на капот машины, подтягивая Чую выше, усаживая между своих колен. — Это просто невероятно, Дазай! — Андромедой звали принцессу, дочь Цефея и Кассиопеи, которую Персей спас от чудовища, — нехотя Дазай отрывается от острого изгиба тонкой шеи и показывает названные созвездия на небе. — Персей убил Медузу Горгону, которая одним лишь взглядом обращала в камень всё живое, и по пути домой нашёл Андромеду, прикованную грузными железными цепями к скале, уготованную на съедение чудовищному Киту, — палец Осаму плавно перешёл к гигантскому воображаемому рисунку на небе, прорисовывая движением руки очертания кита. — Персей заключил с Андромедой что-то вроде договора — если он спасёт её от чудовища, то она выйдет за него замуж. Но принцесса была только за, и тогда Персей показал монстру отсечённую голову Медузы, и тот обратился в камень, а Андромеда спаслась от ужасной смерти. — Ты просто невероятный человек, Дазай, ты не с Земли, — Чуя качает головой и плавится, растворяется в его руках, подставляя мягкое порозовевшее лицо под поцелуи. Он ощущает холодные касания металла к своей разгорячённой коже и тихо хнычет. — Ты из рая, да? Из открытого космоса? — Это ещё не всё, — шепчет Осаму в ухо Чуи и легко дует в него, заставляя Чую засмеяться и задрожать, вжав голову в плечи. — А что ещё? — Слева от Андромеды, примерно под той крупной звездой, расположена галактика Треугольника, или m33, которую нельзя увидеть с Земли. Её диаметр составляет примерно пятьдесят тысяч световых лет и, представляешь, она тоже движется к нам навстречу, как и галактика Андромеды, только с чуть меньшей скоростью. — О, боже, только не говори мне, что она тоже врежется в нас? — в глазах Накахары неподдельный ужас перед просторами такого опасного космоса. — Всё возможно, — Дазай целует Чую в волосы и улыбается, прикрыв веки. — Но если она это и сделает, то уже после столкновения нас с Андромедой. Хочешь её увидеть? — Галактику Треугольника? Но ты же сказал, что её невозможно увидеть с Земли, — Чуя заглядывает в глаза Осаму, пытаясь уловить усмешку, но тот поддаётся вперёд и игриво чмокает его в кончик веснушчатого носа. — Ну, на самом деле есть небольшой трюк, но он совершенно секретный и, если я покажу его тебе, ты должен сохранить его в тайне, договорились? — лицо серьёзное, а голос нарочито строгий, и Чуя, ярко улыбаясь, часто-часто кивает, принимая условия новой игры. — Если смотреть на небо, туда под Андромеду, не прямым взглядом, а чуть скосив глаза и расслабив взгляд, то периферическим зрением можно увидеть галактику Треугольника — очень мелкое размытое пятно. Его легко можно перепутать со звездой, но мы с тобой ведь знаем секрет.       Чуя невольно задерживает дыхание и вытягивает спину, слегка прищуривает глаза и волнительно выдыхает комочек пара. Щёки стягивает от слёз, а пальцы сковывает льдом — Чуя часто сжимает и разжимает их, и облизывает сухие губы, сосредоточенно вытянув шею ближе к небу. — Ну, как?       Чуя не в силах ответить. Он смаргивает слёзы и коротко кивает.       Даже не верится, что белое крохотное пятно, едва видимое в темноте, отдалённое от Земли на миллионы световых лет, способно вызвать такие душевные переживания. Казалось бы, ты просто смотришь на звёздное небо, которое ты видишь с самого рождения, к которому ты уже привык, ты всегда знаешь, что над твоей головой сияют миллиарды крохотных точек, но тем не менее каждый раз, когда рассматриваешь ночное небо, захватывает дух и не можешь перестать думать о тайнах космоса.       Дазай и Чуя ещё больше двух часов остаются в таком положении — вцепившись в друг друга объятиями, шепчущие друг другу на ухо красивые слова. Осаму греет юношу в своих руках, прячет от холодного ветра и наконец по-настоящему отпускает себя, прямо здесь и сейчас: глубокой ночью, под звёздами, под ласками Луны. Дазай говорит Чуе, что очень хотел бы однажды показать ему звездопад, чтобы он загадал столько желаний, сколько захочет, но Чуя лишь улыбается и думает: «Моё желание уже сбылось». И это правда.

;;;

      Полная Луна светит в окно, укрывая пространство вокруг своим нежным светом. Холодная кола течёт по горлу, а хрустящие чипсы лопаются на языке. Они вдвоём в кровати под мягким пледом, Дазай вполголоса рассказывает о Вселенной, и пусть для Чуи не совсем понятна половина из его рассказов, ему нравится, он пленён его рассказами, его голосом. Он представляет, что вокруг его дома не уставший ночной город, а чёрно-синее космическое пространство и кольца Сатурна. Мимо них с Дазаем проносятся кометы и метеоры, а сияние звёзд переливается музыкой в ушах. Космос так пугает Чую, но если рядом с ним будет Осаму, он не будет бояться ничего и с удовольствием пойдёт за ним хоть на край Вселенной сквозь межзвёздное пространство.