sic itur ad astra

      «...теория Хартла-Хокинга гласит, что Большой Взрыв создал не одну Вселенную, а множество, и они похожи на нашу — в некоторых из таких параллельных вселенных существуют галактики, подобные Млечному Пути, планеты похожие на Землю и, вероятно, похожие на нас люди. Эта и аналогичные с ней теории приводят к серьёзным спорам между физиками, но на данный момент никто не может утверждать, что мультивселенной не существует точно так же, как и никто не может уверенно сказать, что она есть. Даже если параллельные вселенные существуют, и прямо сейчас где-то в одной из такой альтернативный «вы» пьёте кофе за просмотром ситкома, вы никак не сможете на это повлиять. Но по правде говоря, многие из нас хотя бы раз в жизни мечтали попасть в такую альтернативную вселенную, чтобы увидеть разницу между двумя мирами и узнать, может быть, та другая жизнь намного лучше вашей нынешней. Но в действительности же стоит больше времени уделять той Вселенной, в которой вы живёте, чтобы не упустить из виду что-то, возможно, очень прекрасное, чего не найдётся ни в одном из других миров».       Чуя открывает глаза и первым делом встречается с полусонным светом, и отдалённый шум разъезжающих машин окончательно растворяет остатки сна. Его взгляд теряется в стенах, что вырисованы, выгравированы планетами и звёздами, и его сердце на мгновение истрачивает способность нормально работать, и смущённая улыбка украшает его губы. Потому вчера было столько всего, что наполнило его вены новой дозой нежности и теперь навсегда останется в подкорке памяти.       Он поднимает голову, чтобы украдкой разглядеть безмятежное лицо Осаму, успокоенное крепким сном. Стараясь вести себя бесшумно, Чуя переворачивается на живот и слегка приподнимается, чтобы в следующий момент наклониться к чужому лицу и поцеловать в чуть приоткрытые губы. Со стороны Дазая на это действие ноль реакции, потому что его любовь поспать почётно стоит на втором месте — после любви к астрофизике, конечно.       Прежде чем выпутаться из объятий и одеял, Чуя оглядывает Осаму — его торчащие в разные стороны синие волосы, изрисованную странными принтами помятую футболку, чуть задравшуюся на животе, и ему кажется, что он сходит с ума. Он теряет связь с внешним миром всякий раз, когда смотрит на него, и, возможно, со стороны это смотрится нездорово и глупо, но когда это Чуя не был глупым?       Чуя осторожно выбирается из рук Дазая и одеял и босиком вышагивает по комнате легко и тихо. На столе так и остались лежать со вчерашнего дня его рюкзак и книги по физике, к которым они с Осаму так и не притронулись, потому что прошлым вечером они касались только друг друга. Мальчик плотнее запахивает шторы, становясь на сегодня хранителем чужого сна, и эта мысль греет его.       Пока на кухне греется чайник, он рассматривает своё отражение в ванной, и с некоторых пор ему чудится, будто зеркала искажают его внешность, потому что худое, забитое существо превратилось в нечто раскрывшееся и прекрасное. И пусть на сгибах локтей не пропадают тёмные пятна, и на теле всё ещё с лёгкостью проявляются синяки — с этим Чуе придётся мириться всю жизнь — зато его природная красота теперь проявляется намного чётче. Иссохнувшее тело постепенно приобретает плавные и мягкие формы, а лицо всё чаще и чаще сияет здоровым розовым румянцем. А ещё Накахара не может отвести глаз от нежно-розовых пятен, которые выглядывают из-под растянутой футболки Осаму, — ему пришлось вчера переодеться в его одежду из-за кое-каких произошедших обстоятельств, и это кружит ему голову.       Настолько хорошо, что даже кровь молчит, убаюканная голосом Дазая.       Горячий чай согревает его тело, неспособное самостоятельно выделять тепло и подрагивающее даже в лучах солнца, и Чуя греет лицо об пар, исходящий от кружки. Раньше он пил чай с кровью, сейчас — со вкусом любви и запахом чужой квартиры. В квартире Осаму всегда пахнет чистотой и светом, пахнет чем-то металлическим, чем-то мягким. Его кладовки и полки завалены техническим хламом, книгами и дисками, и от всех этих вещей тоже исходит своеобразный запах. А спальня пахнет звёздами — в ней всегда была особенная атмосфера, может быть, из-за цвета штор или из-за самого Дазая, Чуя не уверен, но теперь дверь в эту комнату как портал в другую галактику. В их собственную галактику.       Осаму заходит в кухню сонный и помятый, с настоящим гнездом на голове, которое почти безуспешно пытается причесать и уложить пальцами. Чуя прячет улыбку и смущение от вчерашнего в кружке с чаем, а потом и вовсе отворачивается лицом к окну, пока Дазай пытается до конца разлепить глаза и задумчиво почёсывает слегка колющийся от лёгкой щетины подбородок. А затем подходит, прижимается грудью к его спине и утыкается лбом в макушку. Чуе не кажется — он определённо сходит с ума. От давящей нежности, что защемляет нервы по всему телу, от чувства счастья и всесилия. По его рукам бежит дрожь, когда на его горячее лицо опускаются мягкие губы Дазая, и кровь вскипает магмой от ощущения рук на талии. Вся эта обстановка порождает спокойствие, по кирпичикам выстраивает вокруг них домашний уют и останавливает ход времени. Через час они разбредутся по своим университетам, и оба все пары будут думать друг о друге, но пока у них ещё есть время, и Осаму намерен провести его вот так: застыв в объятиях, окроплённых солнечным светом, и отдавая друг другу свою нежность.       Не только Чуя сходит с ума — Осаму тоже.

***

      Настоящее отвращение в Дазае вызывают некоторые вещи: например, астрология, гомеопатия и парапсихология, непринятие элементарных физических законов и люди в двадцать первом веке, верящие в плоскую Землю. А ещё с относительно недавних пор этот список пополняет пункт под названием «быть далеко и долго от Чуи». Он непозволительно часто занимает свои мысли этим несносным мальчиком и не может противостоять своим желаниям. Его разум делится надвое, когда он сидит за партой, потому что одна часть его мозга занята Чуей и его горячим телом, которое ещё сегодня утром доверчиво прижималось к его собственному, а вторая — пытается осмыслить слова преподавателя, вникнуть в рассказываемый им материал. Он трёт веки каждые пять минут, пытаясь не улетать в свои неподходящие мысли, но каждый раз им проигрывает, и в его голове происходит энтропия.       Он говорит Чуе каждый день: «сосредоточься на предметах, у тебя скоро экзамены», а у него самого поступление в аспирантуру уже на горизонте, а он сидит, подпирая отяжелевшую голову кулаком, и его череп даёт трещины от неспособности уместить материал в голове. «Возможная волновая функция состояния системы Y получается при решении дифференциального уравнения, и, блять, Чуя такой милый, его удобно держать в руках, потому что его тело маленькое и гибкое, и H — оператор Гамильтона, а уравнение называется, Чуя, Чуя, Чуя, такая маленькая язва, и он так неумело, но потрясающе целуется, хочу прямо сейчас его поцеловать». Если бы это не выглядело странно со стороны, он бы уже уронил голову на парту с болезненным стоном и желательно так, чтобы удар был посильнее. Его тело вырабатывает высоковольтное напряжение, и его корни растут из того факта, что он до безумия сильно влюблён в Чую, и его любовь только крепчает и горячеет с каждым днём. «Это так тупо, мы виделись два часа назад, а я уже скучаю по нему», — обречённость написана у Дазая на лице.       Он хочет сорваться и схватить телефон, чтобы написать пару смс'ок Чуе, узнать какая у него сейчас пара и чем он вообще занят, но одёргивает себя каждый раз, потому что не должен отвлекать Чую от учёбы и ему самому не помешает акцентировать своё внимание на лекции.       Но спустя ещё двадцать минут самотерзаний и хаоса мыслей на его мобильный прилетает новое сообщение от Чуи с коротким «я скучаю». И эти два слова на светящемся дисплее вызывают у Осаму огненную пульсацию внизу живота, будто там дребезжит само солнце. А ещё он пытается спрятать улыбку в кулаке, потому что понимает, что прямо сейчас Чуя чувствует то же самое, что и он. О чём они там недавно говорили? Они стоят друг друга — и это не просто правда, а факт, который принимается без всяких доказательств и научных экспериментов.

;;;

      Бывают дни, когда Чуе хочется раскрасить весь мир в чёрный цвет и возненавидеть всех, закрыться глубоко в себе и гневно шипеть на каждого, кто попытается разрушить его зону комфорта. Бывают дни, когда ему хочется сотни часов подряд просто лежать на футоне под раскрытым настежь окном и чувствовать, как холодные сквозняки связывают его тело. Но иногда его тело переполняет та самая энергия, свойственная любому подростку, и в такие времена ему хочется выскочить из дома и изуродовать своей улыбкой серые безжизненные улицы. Определённо, сегодня у Чуи как раз один из таких дней.       Он прогулял последнюю пару по английскому. Купил самое дешёвое мороженое и ринулся в глубь ожившего города. Сегодня плюс пятнадцать; джемпер привязан на талии, стройные ноги украшают чёрные гольфы, а слипшиеся от пота пряди лезут в глаза, спадают на солнцезащитные очки. Впервые за долгое время Чуя ест сладость с аппетитом, а не потому, что ему необходимо что-нибудь закинуть себе в желудок, и, наверное, впервые в жизни чувствует себя так возвышенно. Новое лекарство сдерживает истерики крови, и Чуя вдыхает душный, спёртый воздух полной грудью — он наконец-то может это сделать.       Чуя останавливается около неприметного киоска, и его взгляд притягивает маленький деревянный значок кита. Он весьма детализированный и милый, поэтому без всяких раздумий Чуя покупает его и, медленно шагая вперёд, долго рассматривает, и забывает про тающее мороженое. У него с собой теперь всегда брелок с Венерой, который подарил ему Осаму, поэтому Накахара решает, что подарит этого кита Дазаю.       Сегодня утром Дазай раздразнил его поцелуями, а после первым уехал в университет, пообещав перед уходом посмотреть с ним вечером «Теорию Большого Взрыва». Он не знает, что Чуя сбежал с последней пары, и это ему знать не нужно. В конце концов, Чуя понимает, что это только его проблемы и хвосты будут за ним, но в английском он разбирается лучше, чем в математике, поэтому сейчас его мало интересует пропуск. Намного сильнее его интересует то, что они переписывались полчаса назад и договорились, что снова проведут ночь вместе.       Чуя всё ещё чувствует страх и смущение, но он уже давно готов стать с Осаму ещё ближе, поэтому он не теряет свои уверенность и надежду и сегодня попытается снова. Ждать до совершеннолетия? Да чёрта с два. Ещё две недели, и они явно ничего не поменяют.       Но есть и другие вещи, которые намного важнее и о которых Чуя не может перестать думать. Например, о том, что они с Тачихарой переписываются и созваниваются почти каждый день, а тот до сих пор не знает об отношениях Чуи с Осаму. Мичизу — их с Дазаем лучший друг, он кратко рассказывает им о своей работе, часто спрашивает, как они себя чувствуют и чем занимаются в его отсутствие, потому что он всегда был внимательным и заботливым, и Чуя чувствует огромную, давящую на него со всех сторон вину от того, что сам он хранит секреты от своего друга. Не то чтобы он сильно боялся реакции Тачихары на то, что он теперь встречается с его другом детства, но... блять, да, он боится. Он боится того, что может подумать о нём Тачихара, что тот может ответить и какое выражение лица у него будет. Чуя понимает, что Мичизу — его друг, его некровный брат, он никогда не сделает и не скажет ему чего-то плохого. Но также Тачихара очень переживает за Чую и думает, что Дазай втягивает его во что-то плохое, потому что, по словам самого Тачихары, он может это сделать. Но единственное, во что Осаму втянул Чую, так это в самого себя — бессовестно влюбил, а потом завладел им полностью, без остатка. Никто из них двоих не жалеет об этом, они готовы идти дальше вместе. Поэтому Чуя решается, выстраивает в голове план: забежать домой, покормить рыбку, полить цветы, принять лекарство и обязательно набрать Тачихару в скайпе. Чтобы, наконец, рассказать, поделиться со всеми чувствами и эмоциями, которые раздирают его душу изнутри.

;;;

— С тобой всё хорошо, Чуя?       У Тачихары немного отросли волосы, и его вид как всегда бодрый, но сейчас с примесью волнения, потому что Чуя самый чувствительный и самый эмоциональный. Тревога селится в его глазах, и он не может унять нервную дрожь и мнёт свои пальцы под столом, когда смотрит в лицо друга через экран. Перед тем как позвонить он выкурил две сигареты и хотел выкурить третью, но лёгкие обрастали пеплом даже быстрее, чем страх бежал по венам. Он убрал третью сигарету обратно в измятую пачку, потому как не хотел, чтобы его вырвало; он и так чувствует подступающий к горлу липкий ком тошноты. За его спиной окрашенные солнцем стены, распахнутое окно, гуппи, плавающая за стеклом аквариума, а он сидит, боязливо ссутулившись, уже готовый заранее признать своё поражение. — Я тебя точно не отвлекаю? — Чуя задаёт этот вопрос уже в третий или даже четвёртый раз, потому что нервы ни к чёрту, потому что он уже сотню раз успел пожалеть о том, что собирается сделать, потому что это было абсолютно спонтанным решением, — именно сегодня и сейчас рассказать всё Мичизу. Он даже Осаму не предупредил, тот сидит сейчас на паре и даже не подозревает, что Чуя, вместо того чтобы учиться, самостоятельно принимает важные решения. Конечно, он может развернуть русло их с Тачихарой разговора во что-то обыденное, о чём они обычно разговаривают, но Чуя чувствует чужим взглядом, что уже поздно, потому что Тачихара прищуривает внимательные глаза и замечает каждую странную мелочь в его поведении. — Нет, Чуя, ты меня не отвлекаешь, — весёлая ухмылка, наклон головы, и Чуя совсем немного расслабляется, потому что это уже больше похоже на привычного Тачихару. — Ты хочешь мне что-то рассказать?       Чуя облизывает сухие губы и, решаясь, осторожно кивает. — Хорошо, — Тачихара говорит мягко и бережно, он знает, как нужно себя вести, когда Чуя на грани истерики, а тот точно на её грани — он видит это и ощущает даже через экран, даже через многие километры. — Я постоянно трещу тебе обо всём, а ты так редко мне что-то рассказываешь, так что я слушаю.       Чуе приходится отвлечься от неловкого разглядывания собственных рук, лежащих на коленях, и на самом деле он может ходить вокруг да около сколько угодно, может для начала обсудить всё с Дазаем, чтобы они вместе рассказали, но он чувствует, что нужно поступить именно так: поговорить с Тачихарой первым, наедине, потому что его голова и тело уже болят и исходят выступающими венами от перенапряжения и избытка неизвестных эмоций, и у него больше нет людей, с которыми он может поделиться всем этим. Он только может написать об этом в свой дневник, но в последнее время, как много текста он бы ни писал, это едва ли избавляло его от напряжения. — Что-то серьёзное случилось, Чуя? Тебе сложно говорить? — Тачихара видит, как дёргается и ёрзает Чуя, поэтому подбирает аккуратно слова. Он знает, что делать, — такое происходило множество раз. Первое время после смерти матери Чуи тот вообще почти не говорил, и Мичизу приходилось вытаскивать из него слова или даже в буквальном смысле говорить за него. — Окей, тогда давай постепенно. Случилось что-то плохое? — Нет, — осторожно отвечает Чуя и проклинает себя. Кровь смеётся и плачет сквозь лекарства, потому что чувствует его страх. — Отлично, значит, хорошее? Потому что ты очень хорошо выглядишь. Осаму рассказал про новое лекарство, и я так рад за тебя, — у Тачихары светлая улыбка, прорезанная искренней нежностью, а у Чуи разрастается головная боль. — Прости, я хотел сразу сказать, — выдыхает Чуя с первыми слезами и прячет лицо в ладонях.       У Тачихары небольшая паника и непонимание от вида Чуи, он шокированно распахивает глаза и делает свой голос ещё мягче. — Ты про что, Чуя? Про лекарство, что ли? — Нет, — голос приглушён ладонями, кровь опасно дёргается, а состояние граничит с обмороком.       Хьюстон, у нас проблемы.       Чуя делает несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы через пятнадцатисекундный динамитный отсчёт отнять руки от лица, всмотреться в искажённые волнением черты друга и выпалить: — Я встречаюсь с Дазаем.       И ему отчётливо кажется, что эти слова взрывают пространство вокруг него. Отбеленный ужасом и паникой, он не смеет отвести взгляда от напряжённого лица Тачихары. Перестаёт дышать, превращается в монумент из застывшего страха и стыда до тех пор, пока Мичизу не отмаргивается, сглатывает и кивает. — Хорошо, Чуя, — говорит он, и его губы дёргаются в улыбке. — Вообще-то я догадывался о чём-то подобном.       У Накахары слёзы забиваются в горле, и он до сих пор не может до конца осмыслить то, что сейчас произошло. Он пробует что-то сказать, но в его беззвучном голосе только хрип и страх. — Я не был уверен, что вы встречаетесь, но я догадывался, что это может произойти. Ну, знаешь, я как вам не напишу — у вас свидание. — Это были не свидания! — у Чуи мгновенно краснеют щёки, а Тачихара смеётся, и его смех убивает остатки напряжения между ними. — Неужели? А мне кажется, это были они самые, — Чуя продолжает смущённо метаться взглядом от экрана ноутбука до своих рук, потому что у него нет возражений. — И как долго вы встречаетесь?       И молчание. Потому что уже достаточно времени прошло, и всё это время они с Осаму врали (хотя Чуе не очень нравится использовать это выражение, поэтому он бы сказал «недоговаривали»). — Где-то четыре месяца, — бубнит Чуя тихо и нехотя, и по ту сторону экрана слышится удивлённый вздох. — Пиздец, и я узнаю об этом только сейчас? — Тачихара искренне возмущается, перестав улыбаться, и вплетает пятерню пальцев в волосы. — Я же извинился! Я правда хотел сказать раньше, но просто так получилось. Я боялся, и мы с Дазаем не говорили об этом, а сегодня я просто так решил, внезапно, — Чуя только оправдывается, бесконтрольно тараторя, но умолкает, когда Тачихара прерывает его вздохом и жестом руки.       Между ними снова натягивается тишина, но не напряжённая, а ровная и спокойная. Сердце Чуи всё ещё громко стучит об грудную клетку, но уже от пережитого страха. — Хорошо, не переживай, я всё понимаю, — говорит Тачихара, и Чуя поднимает на него всё ещё настороженный взгляд. — Ты сияешь, Чуя. Вот, что важно, понимаешь? И мне на самом деле не нужно знать подробностей того, из-за чего ты чувствуешь себя лучше, я просто рад за тебя. За Вас. Блять, я хреново умею говорить все эти вещи, но ты меня понял, да? Просто больше не скрывай от меня что-то важное, пожалуйста. А лучше ни от кого не скрывай. Покажи всему грёбаному миру, что ты счастлив, что ты сияешь.       И снова слёзы, которые Чуя стирает с щёк узловатыми пальцами, и всхлипы, которые он пытается задержать в груди. Внутри будто развязывается тугой узел, и жёсткие верёвки, натирающие до крови, наконец отпускают его измученное сердце. Он прижимает ладони к глазам, и кожа становится влажной, и он слышит, как Тачихара мягко смеётся и просит его не плакать. — Прости. Прости, пожалуйста, что мы скрывали это. — Да я же не злюсь. Я понимаю, что вам нужно было время, чтобы, ну, определиться, да? — Чуя шмыгает носом и кивает. — Тогда всё хорошо. Это только твоя жизнь, Чуя. Но я просто хотел бы знать и видеть, как ты растёшь и становишься ярче. А ещё я поговорю с Осаму, — у Чуи зарождается небольшая паника в мокрых глазах, и Мичизу слабо улыбается. — Просто поговорю. Так уж и быть, не буду убивать.       И Чуя смеётся сквозь слёзы, вытирая мокрые глаза. Тачихара говорит: — Тебе не стоит переживать из-за мелочей, иначе тебе потом будет плохо. Ты принял лекарство? — Чуя кивает. — Хорошо, тогда ты должен успокоиться, а потом вы с Осаму позвоните мне, и мы все вместе поговорим, ладно? — и снова кивок в ответ. — Вот и славно.       Время за их разговором быстро перетекает в закат солнца. — Тачихара. — Да? — Ты тоже сияешь.

***

      Человек за свою жизнь умирает не один раз, и Чуя убеждается в этом постоянно, на протяжении всей своей жизни. И даже сейчас он чувствует смерть, но в этот раз она особенная, потому что смерть в чужих руках намного отличается от смерти в полном одиночестве, от потери крови, на полу в ванной. Его тысячная смерть не от боли и не от испепеляющего страха перед собственной кровью, а от рук, что выводят ломанные линии на его теле, и от губ, что выцеловывают признания в любви на его губах. Свечение от проектора на потолке, звуки поцелуев, а глубокая ночь за окном уже давно дышит звёздами. Чуя пытается вывернуться, выбраться из-под Дазая, но тот прижимает его к сбившейся постели и не даёт ему этого сделать. Все его попытки раздразнить и уговорить Дазая на что-то большее заканчиваются на его нечестном проигрыше, и единственным в этой ситуации, кто действительно дразнит, остаётся сам Дазай. — Ну, почему ты такой, — хнычет Чуя, едва дыша из-за сотен поцелуев, что до этого обрушились на его губы. — Ты можешь сделать всё, что хочешь. — Нет, — Дазай усмехается ему в щёку. — Это твоё наказание. — Ты же сказал, что не злишься, — Накахара возмущённо сопит и пыхтит, пока пытается оттолкнуть от себя Осаму и привстать на локтях. — А говорил, что всё нормально. — Я не злюсь за то, что ты сам поговорил с ним, а горжусь, но ты прогулял пару, и поэтому кроме поцелуев сегодня от меня ты ничего не получишь. — Это что, правила новой игры? — у Чуи обиженно сведены брови, и Осаму не удерживается от того, чтобы поцеловать его в лоб. — Именно. — Я хочу их поменять.       Дазай смеётся. — Невозможно, Чуя, потому что их придумал я, — и это его безапелляционное заявление. — Когда-нибудь я сам придумаю новую игру, — ворчит Чуя, и Осаму может только нежно улыбаться от его насупленного вида. — Фрик. — У тебя вся моя жизнь, Чуя, так что я с нетерпением буду этого ждать. Язва.       Чуя прижимается к груди Дазая, расслабленный и полусонный. Пятый сезон «Теории Большого Взрыва», Стивен Хокинг на экране, и Чуя чуть поворачивает голову, чтобы проследить за реакцией Дазая — он знает, что это его любимый физик-теоретик, и даже в комедийном аспекте сериала Осаму заворожённо наблюдает за ним. У каждого свои кумиры: кто-то любит рок-звёзд, а кто-то — великих учёных. — Знаешь, мне понравилось одно высказывание Стивена Хокинга, — полушёпотом говорит Чуя. — Правда? — Дазай оживляется, вскидывая голову, и Чуя щурит глаза от улыбки на это очаровательное, по его мнению, действие. — И какое? — «Если вы попали в чёрную дыру, не сдавайтесь — выход есть», — цитирует Чуя и чуть приподнимается, пододвигается ещё ближе к Дазаю, теперь уже ложась на его грудь, и Осаму с готовностью принимает его в свои объятия. — Я знаю, что это связано с его теориями насчёт чёрных дыр и космосом в целом, но мне нравится думать об этом, как о чём-то, что есть у нас в жизни.       Они застывают в тишине на некоторое время. Дазай отстранённо поглаживает его спину и плечо, смотря в потолок, на картинку от проектора, а потом говорит: — Да. Мне тоже нравится эта фраза. — Знаешь, что-то вроде «если ты попал в дерьмо, то выход всё равно может быть», — предполагает Чуя и тычется холодным носом в шею Осаму, и тот прыскает. — Ага, или «даже если тебе суждено расщепиться на атомы и умереть, всё равно не сдавайся, потому что вдруг ты выживешь». — И попадёшь в параллельную Вселенную, — Чуя улыбается, когда говорит это, и Дазай смотрит на него безгранично трепетно, крепко держа в объятиях. — Ты бы хотел попасть в параллельную Вселенную через чёрную дыру?       Дазай ненадолго задумывается, а затем мотает головой, елозя ей по подушке и вконец растрёпывая свои волосы. — Я бы лучше предпочёл попасть туда через червоточину — кротовую нору, — он открывает мечтательно закрытые глаза, поворачивает голову к Чуе, и они всматриваются друг в друга. — Прямиком через мост Эйнштейна-Розена. Как в «Интерстелларе», только у нас это было бы ещё круче. — То есть, это правда, что мы есть где-то ещё? — спрашивает Чуя, поднимая свои большие и любопытные глаза на Дазая. — Это всего лишь одно из тысяч предположений, но если ты хочешь, можешь считать и так. — Было бы здорово, если бы «я» из параллельной Вселенной не болел гемофилией, — срывается с губ Чуи боязливым шёпотом, и Осаму крепче прижимает его к себе. — Тебе нужно принимать себя, Чуя. Потому что я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я люблю именно тебя, а не какого-нибудь другого «тебя» из другой Вселенной, у которого чего-то нет.       Чуе снова хочется закричать и заплакать, но он только беспомощно утыкается лбом в грудь Осаму и переплетает с ним пальцы рук. — Я тоже очень люблю тебя, — шепчет он.       Они совершенно разные, но оба — два безграничных романтика. Целуют друг друга, пока не истечёт дыхание, и их тела изнутри наполняются жидким чувством любви, оно течёт от головы до груди, стекает по рёбрам. — Знаешь, Чуя, я не очень люблю считать людей особенными, но мне нравится то, как однажды высказался Хокинг: мы непримечательные, но у нас есть шанс постичь Вселенную, узнать её тайны. Это то, чего я хотел бы. Хотел бы постичь Вселенную вместе с тобой.       И целые миры взрываются, когда они целуются, когда их кончики пальцев соприкасаются, когда они бережно обнимают друг друга. У Чуи теплится в груди и с каждой секундой становится всё горячее, а Осаму боится расцепить руки и отпустить из своих рук мальчика даже на секунду. — Ой, подожди, я забыл, — внезапно Чуя подрывается, выбирается из рук Осаму и убегает из комнаты, пока тот прослеживает его слегка недоумённым взглядом, но терпеливо ждёт.       Накахара возвращается в спальню и запрыгивает на кровать с подрагивающей улыбкой. Осаму следит за его действиями с неподдельным интересом, а Чуя, тем временем, прикрепляет что-то на его футболку. — Я купил это сегодня, — поясняет он. — Кит, да? — Дазай улыбается, пока рассматривает значок, чуть оттягивая ткань футболки. — Он похож на горбатого кита, мне они нравятся больше всего. Именно этот вид был в «Моби Дике», и... — Чуя снова начинает тараторить, поэтому одёргивает себя и слегка нервно сжимает одеяло между пальцев. — Тебе нравится? — Да, очень, — Осаму благодарно улыбается и притягивает к себе мальчика. — Ты знал, что в четвёртой части «Звёздного пути» сюжет крутится вокруг угрозы истребления как раз-таки горбатых китов?       Чуя цокает и вздыхает. — Нет, главный-фанат-Стартрека, но теперь буду знать.       И они целуют друг друга снова и посмеиваются в поцелуй.