sic itur ad astra

      Они звонят Тачихаре по скайпу ближе к закату. Вечер тихий и сухой, горячий воздух просачивается сквозь приоткрытое окно вместе с красно-оранжевым светом, а рыжая пыль поднимается с земли. Космос на стенах раскрашивается в цвет жжённой меди, в комнате пахнет солнцем, а вид у Тачихары по ту сторону экрана слегка уставший, но расслабленный — Чуя не может наглядеться на его спокойную улыбку. Такой Тачихара всё ещё немного непривычный для него — серьёзный, в белой рубашке и ослабленным галстуком, весь его вид говорит о том, что ему пришлось повзрослеть за очень короткое время, но с другой стороны, он выглядит счастливым — Чуя как никто другой умел видеть это. А ещё Чуя знает, что несмотря на свой деловитый образ, Тачихара остаётся всё таким же суматошным парнем с горячей детской кровью и душой. Никто из них никогда не задумывался об этом и не придавал большое значение, но они трое — дети, запертые в телах взрослых. — Я надеюсь, что вы не забываете про занятия, — голос Мичизу нарочито строгий, и это заставляет Дазая цыкнуть и закатить глаза. — Или ты уже стал гением, Чуя? — Ну, до гения мне далеко, — с застенчивой улыбкой говорит Чуя и поглядывает на Осаму. Потому что он знает, о чём говорит Тачихара: тот думает, что теперь, когда они встречаются, у них не остаётся времени на учёбу, но в Дазае всё ещё живёт Сатана, который не выпускает из-за стола, пока Чуя не выучит весь заданный материал. Он не даёт поблажек даже своему парню, чёрт возьми. — Не пытайся строить из себя взрослого, ты вообще-то младше меня, — Осаму фыркает. — Ты взял на себя ответственность, ты же будущий преподаватель, — Тачихара на глазах сбрасывает свой образ, словно вторую кожу, и его улыбка становится шире, язвительнее; он расслабленно откидывается на спинку стула. — Сможешь ли ты гонять студентов, когда у самого ещё ветер в голове?       «Конечно, сможет, но пока что он отрывается на мне», — думает Чуя, но решает не говорить этого вслух. — А сам-то ты как? Справляешься? — Ещё спрашиваешь, — Тачихара усмехается. — Я ведь взрослый и ответственный. — Ты почти каждое утро опаздываешь, потому что допоздна играешь в x-box, — произносит кто-то приглушённым голосом, и тогда все трое замирают.       И теперь очередь Дазая ухмыляться, а Чуя может только по привычке вцепиться в рукав его рубашки и переводить взгляд с его лица на экран лэптопа и обратно. — Мы вместе снимаем квартиру, и он мой друг, — говорит Тачихара и смущённо поджимает губы, заставляя Осаму и Чую неловко переглянуться. — Пошёл нахуй, какой я тебе друг, — мгновенно отвечают грозным отдалённым голосом. — Ну, Джуничиро, почему ты такой злой? — возмущённо выстанывает Мичизу, смотря куда-то за экран своего лэптопа.       У Осаму широкая улыбка, а у Чуи что ни на есть самый очаровательный растерянный вид. — Значит, твой друг, да, Мичизу? — Дазай улыбается с хитрым прищуром, а Тачихара может только угрюмо кивнуть. — Вот только друг и всё? — Пошёл ты, Осаму, я тебя ненавижу, — Мичизу прячет лицо в ладонях, и его глубокий вздох насквозь пропитан обречённостью. — Ну, если что, ты знаешь, что делать. — Да, да, конечно, только умолкни.       Тачихара сбрасывает вызов и с беззвучным стоном роняет голову на свои руки, а затем поворачивает её в сторону, чтобы ненавязчиво проследить за Танизаки, — тот закалывает чёлку невидимками, хватает открытую пачку чипсов и усаживается перед телевизором, по которому идёт какая-то научная передача про МКС. Тачихара долго мнётся, пряча половину лица за предплечьем, прокручивает в голове одни и те же слова раз за разом, а затем решается. Он подходит к Танизаки и садится рядом с ним на диван, и поддевает плечом. — А ты знал, что астронавты на МКС за одни земные сутки в космосе видят восход и закат солнца шестнадцать раз? — говорит он будто невзначай, но последующее секундное молчание заставляет его сердце застучать в самом горле.       Танизаки неуверенно застывает с поднесённым чипсом ко рту, и в его глазах зажигается далекий огонёк любопытства. — Правда?       Мичизу сдерживает ликующую улыбку и кивает. — Абсолютно.       Джуничиро с задумчивым видом переводит взгляд с лица Тачихары в экран телевизора и обратно, а затем чуть пододвигается к нему и ставит пачку с чипсами между ними. Они некоторое время неловко смотрят программу, хрустят чипсами, а затем Танизаки подаёт голос первым: — Я смотрю эти передачи и иногда даже думаю, что в космосе было бы намного круче, чем на Земле. Что думаешь?       Он смотрит на него выжидающе, и Мичизу немного теряется, потому что на самом деле он об этом никогда раньше не задумывался, да и о космосе знает только со слов Дазая. Космос, несомненно, привлекает к себе, многие люди, даже не разбираясь в нём, находят в звёздах собственное исцеление. Но а сам Тачихара же предпочитает оставаться на Земле: вполне безопасно и надёжно, а ещё у него есть возможность смотреть на это милое и красивое лицо напротив — оно привлекает его куда больше, чем звёзды. — Нет, там не круто, — всё-таки отвечает он, и Джуничиро внимательно смотрит на него, ожидая объяснения. — Сам посмотри, в космосе очень опасно, а всё, что ты можешь — смотреть на Землю через иллюминатор, и это скучно. Скучно, опасно и пусто, и там даже нет мест, куда я мог бы сходить с тобой на свидание.        У Мичизу волнительная дрожь в пальцах, а у Танизаки — блеск в широко раскрытых глазах. — Чего? — Ты пойдёшь со мной на свидание?       Танизаки сглатывает и отворачивает голову к экрану телевизора, на его щеках проявляется бледно-розовый цвет, и все его шипы, которыми он надёжно оберегал себя, исчезают — Тачихара видит это невооружённым глазом. Когда спустя много секунд напряжённого молчания следует сдержанный кивок, Тачихара обещает себе, что обязательно сделает всё, чтобы показать Джуничиро, что на Земле намного лучше, чем в космосе.

***

      Их топит сухое поле оттенка ржавчины, и море звёзд плывёт над головой. Чёрное небо вздымает их грудь и кости рёбер ввысь, хрустящие колосья покалывают спину и затылок, а в уши задувает тянущийся по прохладной земле сквозняк. Они лежат вот так — переплетая замёрзшие пальцы рук, соприкасаясь носками кед и устремив свой взгляд в бездонное дырявое небо. И пусть весь мир подождёт, потому что это самое правильное ощущение. Как и всегда, как и сейчас: усталые лежат в траве, сонные стебли пшеницы свисают над головами, щекочут лицо, а щёки осыпает звёздная пыль. Каждый раз они находят ещё более красивые места для того, чтобы наблюдать за звёздами, и сегодня это едва живое поле, где бесконечным ковром рассыпается примятая трава и пшеница, а невдалеке маячит полуразрушенный, давно заброшенный дом из раскалённо-красного кирпича. Намертво сцеплённые руки, плач ночных птиц, и они оба заживо топят себя в этом ощущении — сбежавшие от всего мира, два глупых мятежника; они здесь, но мысленно — в m0. Всё внутри поскуливает от радости, и Чуя такой уязвимый, потому что позволяет траве и мелким полевым цветам опутать синие волосы, а Дазаю — вышагивать тропу по его внутренностям прямиком к сердцу. Потому что Дазай говорит: — Звёзды влюблены в нас, Чуя. Они влюблены в тебя.       Тёмное небо огромное и ошеломляющее, а заржавелая пшеница и цветы вереска прячут их невесомый поцелуй. Осаму так близко — только протяни руку и коснёшься тёплых шёлковых волос. Так близко, что в прохладной ночи Накахара согревается теплом его тела и ловит его едва слышное дыхание, насыщает им свою безрадостную кровь, и тогда сердце ликует. Чуя воспитал в себе обожание — к Дазаю, звёздам, дому. Жизнь всё ещё остаётся той болью, от которой руки опускаются и пустота разрастается, но Чуя раскрыл шире глаза и узрел тысячи мелочей, которые способны вселить в него чувство прекрасного. Даже если это чувство длится всего одну звёздную ночь, ему хватит его сполна, он сможет насладиться этим, просмаковать каждый оттенок, если рядом с ним будет Дазай.       Это всё по-настоящему, это всё правильно. Как и всегда, как и сейчас: метеоры рассекают небо в космическом азарте, оставляя за собой прочерки на небе, цикады поют в стылой тишине, а Осаму думает, что хочет построить им с Чуей дом на Луне. Они — два заблудившихся в космосе астронавта, которые уже давно не хотят возвращаться домой. Они лежат, всё теснее прижимаясь друг к другу, и слёзы заполняют глаза, потому что чувство вечности сливается с быстротечностью — две противоборствующие величины соединяются вопреки всей системе. Они — прямые родственники звёзд, они сами звёзды, а кожа и кости всего лишь даны напрокат. — Как бы ты хотел умереть? — шёпотом спрашивает Чуя, поворачивая голову к Осаму. Тот может только усмехнуться, потому что это нормально: Чуе по своей природе свойственно говорить и спрашивать всякие глупости, а Дазай рождён для того, чтобы на них отвечать. — Не знаю, — говорит он таким же скромным шёпотом, чтобы не потревожить ночное спокойствие. — Может быть, в космосе. Знаешь, чтобы мгновенно. Или вот так, под звёздами, потому что это было бы такой сентиментальной смертью. — А я хотел бы умереть у тебя на руках, — шепчет хрипло Чуя в ответ, и Осаму резко поворачивает к нему голову, и вот тогда в его глазах рождается настоящий ужас. — Пообещай мне это.       У Осаму дрожат губы и собирается влага на глазах. Он поднимается, принимая сидячее положение, в его волосах путается трава, а в глазах — страх и жгучая паника. — Прекрати это, Чуя, всё же было нормально. Зачем ты это говоришь? — он подаётся вперёд, нависает над Чуей на вытянутых руках, и его трясёт от ярости и страха. У Накахары до ужаса спокойная улыбка, болезненно режущая полумрак вокруг них, устало полуприкрытые глаза, и на ресницах запутались миллионы звёзд. Он протягивает руку, чтобы коснуться ею щеки Осаму, и тот прислоняется к ней. — Просто, пожалуйста, пообещай, ради меня. Что если что-то случится, то ты будешь рядом со мной, будешь держать меня.       Дазай впивается в глиняную почву пальцами, сгребая пшеницу, цветы и траву в кулак, выдёргивая их с корнями, и качает головой — он не хочет смотреть Накахаре в глаза, не хочет об этом говорить, потому что собственная смерть и разговоры о ней его не волнуют, но такие слова от Чуи заставляют его по-настоящему бояться. — Хватит, — молит он, и его слёзы капают вниз, на кофту Чуи. — Прошу, пожалуйста. — Нет. — Пожалуйста. — Боже, что же ты говоришь, Чуя, — и Осаму верно заражается жжением в груди, и в глазах покалывает, потому что эти слова пугают его, но Чуя смотрит на него безгранично мягко и спокойно, потому что он такой и есть — боящийся смерти, но готовый её принять в любой момент из-за страха перед своей болезнью. Вот кто здесь невероятный и внеземной, — так думает Дазай, — и сейчас Накахара не просит ничего кроме каких-то слов и гладит нежными ладонями его лицо. Дазай смаргивает слёзы и судорожно кивает. — Хорошо, я обещаю. Я клянусь, что я буду рядом с тобой, что бы ни случилось. — Я тоже, — Чуя с нежностью улыбается и заправляет Дазаю прядь волос за ухо. — Я тоже обещаю быть с тобой до конца.       Для Чуи это нормально, для Дазая — страшно, глупо и болезненно. Он выпрямляется, тянет Чую за руку на себя, чтобы в следующую секунду порывисто и крепко обнять его, прижаться в тёплый изгиб между плечом и шеей и спрятать в нём свой всхлип. Это страшно, но абсолютно нормально — для Чуи нормально говорить об этом. Дазай думает, что пора бы уже к этому привыкнуть, чтобы не обрекать самого себя на переживания и страдания. Так будет правильно. Как и всегда, как и сейчас: надёжно сжимают друг друга в объятиях, Чуя гладит Дазая по волосам, а звёзды из далёкого прошлого смотрят на них. Чуя целует Осаму в висок, и, несмотря на всю трагичность положения, последний не может сдержать улыбку. Потому что сам Чуя счастливо улыбается, и поэтому вся печаль уходит от Дазая тоже. Чуя поцеловал его, и Дазай разом забыл про боль и смерть. Потому что они — система из спутника и планеты, система из галактики и звёзд. Когда Чуя счастливо улыбается, расслабленный в его руках, Осаму просто не может расстраиваться, и, несмотря на плохие мысли, он неосознанно перенимает настроение мальчика себе. То, что чувствует Чуя, начинает чувствовать и он сам. «Мы зависимы», — это то, что тёплым, успокаивающим шёпотом напоминает ему Накахара.       Да, точно. Зависимы.       Дазай сглатывает остаток слёз, отстраняется от Чуи, но оставляет свои руки у него на теле и первым создаёт лёгкий зрительный контакт. Он постукивает пальцем по груди мальчика, и из его горла рвётся смешок, когда он видит его взволнованное лицо напротив. — Я просто сейчас кое о чём подумал. Мы с тобой запутаны, — у Чуи в глазах немой вопрос, и Дазай берёт его ладони в свои. — Корреляционная зависимость, Чуя. Это взаимосвязь двух величин, при которой изменения одной величины сопутствует систематическому изменению другой. Наблюдается при квантовой запутанности, — Чуя сосредоточено следит за каждым словом, волнительно облизывая покусанные и сухие губы, а свет восходящей Луны путается у него в волосах, и Осаму ловит его пальцами. — Другими словами, если взять две частицы и разнести их на расстояние, сравнимое с протяжностью Вселенной, со второй частицей будет происходить то же самое, что и с первой. Вне зависимости от огромного, хоть бесконечного расстояния и происходящих условий вокруг них они будут сохранять одинаковые параметры одновременно. Понимаешь, о чём я говорю, Чуя? Где бы ты ни был, где бы я ни был, — Дазай оглаживает его грудь сквозь ткань кофты, задерживается подрагивающими пальцами на выступающих косточках ключиц, — я чувствую тебя на физическом уровне. Я квантово запутан с тобой.       У Чуи горит лицо, дрожат губы, и он чувствует, что это странное определение — именно то, что он чувствовал всё это время. Идеально подходящее к каждому мгновению их связи. Чуе это нравится.       Поцелуй горячий, а руки трепетные, обнимающие под костями заточенных лопаток. Между рёбрами собирается боль. Они снова опускаются на траву, уже замёрзшие, уставшие, но всё это вытесняет чувство вечности и ощущение собственной значимости. Они незначительны для всего мира, но бесконечно значимы друг для друга. И это правильно, так и должно быть, как сейчас: снова разглядывают звёзды, телепатически делятся с ними своими мыслями, всё вокруг них крепко засыпает и водружает в глубокую тишину. Раньше Чуя думал, что смотреть на звёзды — это скучно — разве не надоедает видеть одно и то же каждую ночь? Но Дазай говорит ему: «звёзды постоянно в движении, как и мы, а значит, каждый раз они выглядят по-разному». Но всё-таки Чуя отрывает взгляд от неба, чтобы посмотреть на Дазая, — в темноте светятся его восторженные глаза, и от этого зрелища под лёгкими восходят цветы. Это невероятное чувство — Чуе хочется схватить Осаму за руку и прыгнуть вверх, навстречу этой бездне, чтобы подставить лицо звёздному ветру.       «Это в самом деле очень красиво», — вот, что говорит Осаму с улыбкой, когда разглядывает яркие созвездия, а Чуя намертво приковал глаза лишь к нему одному. Космос — это красиво и пленительно, но для него нет ничего пленительнее, чем Осаму. Потому что он знает: даже если всё исчезнет, он — останется.       Кровь хладит вены, и желание искусать его губы только жадно возрастает. И кто он такой, чтобы совладать со своими желаниями, поэтому он поддаётся вперёд без всяких сомнений и застаёт Осаму врасплох своим поцелуем. Точно играет с огнём, когда лижет чужой язык и губы, когда притягивает за шею ещё ближе, крепче. Ему исполнилось восемнадцать полторы недели назад, поэтому движимый недавними словами Дазая, он думает, что теперь имеет право делать всё, что захочет. И он прижимается к телу Осаму и несдержанно закусывает его губу, выдавая все свои намерения. Дазай первый разрывает поцелуй, чтобы прошептать ему в самые губы: — Поехали домой?       И Чуя только крепко хватается за его руку, его глаза подёргиваются от влажной плёнки, и он с готовностью кивает.

;;;

      У Чуи дребезжат колени и воет под самым сердцем, потому что их губы снова в танце, а кофта стянута с плеч и едва держится на локтях. Что-то внутри подсказывает: ещё немного, и от всех сдерживаемых чувств им придёт конец: они погребут их заживо сегодняшней ночью. Но это правильно. Потому что перед собой только крепкие руки, горячие губы, осыпанные запутавшейся травой волосы. Пальцы впиваются в кожу, но это не больно, потому что безмерно нежно, чтобы не причинить боли, не оставить пятна синяков. Чуя не хочет сейчас огрызаться, что он вовсе не из фарфора, потому что ему всё нравится. Нравится то, как Осаму всё-таки скидывает с его рук болтающуюся кофту, оставляя в футболке (его, Дазая, футболке, которую тот вытащил из шкафа сегодня утром), нравится, как ведёт его спиной к спальне, нравится то, как они задыхаются друг другом. Чуя — безжалостно выброшенный на берег кит.       Отсутствие света и присутствие Дазая давят тяжестью, заставляют кровь орать и кипеть, но он не обращает на неё никакого внимания. От них пахнет полевыми цветами и травой, и этот свежий запах забивается в нос, а половицы скрипят под их мелкими, перемешанными шагами. Своими ласками Осаму выпрямляет ему спину, считает пальцами рёбра, разглаживает волосы. Распустившееся солнце в мякоти тела греет и подстрекает Чую делать ходы — ещё опаснее и смелее. Дазай смеётся прямо Чуе в губы, когда тот неумело пытается сделать свои движения ещё раскованнее и стукается с ним зубами. Чуя только выстанывает шёпотом виноватое «прости», но Дазай лучший, потому что он понимающий и надёжный, потому что он нежный и непредсказуемый. Потому что он мягко опускает его на постель, а в следующее мгновение нависает над ним и соединяет их губы — быстро и просто до боли. В темноте спальни, подсвеченный лишь светом Луны, Осаму кажется Чуе ещё красивее — вытянутые тени очерчивают его лицо, отблеск голубоватого света играется с серебряными кольцами в его губах, а глаза цветные. Накахара оглаживает его затылок, и под пальцами чувствуются крошки пшеницы, и это веселит его, поэтому он чуть улыбается и крепко зажмуривает глаза; его счастье — безмерно, а от любви хочется разрывать собственную глотку. Если бы чувства имели голос, то комната давно бы уже наполнилась оглушительными криками.       Чуя любит его — беспричинно и вопреки.       Он плавится в чужих руках, сгребает пальцами одеяло, чтобы удержать себя в реальности. Дазай прижимает Чую к постели одной рукой, а другой оглаживает его тело, и это пускает крупную дрожь, словно он гладит не кожу, а обнажённую нервную систему. — Прекрасный, — шепчет Осаму раз за разом и опускает поцелуи на его лицо и шею, и ещё ниже, в центр груди, туда, где колышется взволнованное сердце. — Самый лучший.       Чуя дрожит и прикасается холодными пальцами к его груди, ведёт ниже, намереваясь забраться под футболку, но Осаму перехватывает его руку и целует во внутреннюю сторону ладони. Его глаза тёмные и жадные, блестящие сквозь упавшую чёлку, и от этого взгляда у Чуи снова просыпается робость, потому что он знает — Дазай может выкинуть всё, что угодно. Это только сильнее затуманивает его разум.       Когда ткань одежды съезжает по ногам, Чуя неконтролируемо трясётся, поэтому не замечает, что Осаму потряхивает тоже. Чуя всё ещё робкий, зажатый, но у них обоих было время, чтобы изучить, что нужно делать, поэтому он почти не переживает и всесильно доверяет. Ждёт. По правде говоря, ему совсем неважно, что будет, дойдут они до конца или нет, потому что он здесь сейчас с Осаму, тот дарит ему свою ласку и крепкие поцелуи, и этого уже достаточно, чтобы его мозг начал плавиться.       Съехавшие простыни, подсвеченные Луной силуэты, и Чуя старается достать губами и ладонями до всего, чего только может, но от Дазая не укрывается его боязливая дрожь, прошивающая всё тело, и это нормально, потому что Осаму привык сдерживать свои эмоции, но Чуя — нет. Потому что он самый мягкий и самый эмоциональный. Его нужно хорошенько встряхнуть и отвлечь, поэтому когда Дазаю приходит в голову очередная идея, он только усмехается самому себе. — Ч-что? — язык испуганно спотыкается на словах, и Чуя пытается вычитать ответ в выражении лица парня. — Что-то не так?       На самом деле всё просто прекрасно, потому что у Осаму вовсе не стальная выдержка, потому что его тело подрагивает от ощущения того, что он, наконец, дорвался. Он выписывает круги на его тазовых косточках, не может оторваться от его изгиба тела, когда тот привстаёт на постели, намереваясь прижаться и прикоснуться к нему тоже. «Чуя, ты такой смелый мальчик», — думает Дазай, пряча свою улыбку у него в шее. Потому что это правда: он пытается отвести от себя свои страх и волнение, пытается идти с Дазаем наравне. И несмотря на то, что они оба здесь испуганные и смущённые, Чуя реагирует сильнее, каждый сантиметр его кожи отзывается на прикосновения. Дазай не может перестать думать о том, насколько Накахара невероятен, — он осел на дне его лёгких и теперь вызывает астму, и, если честно, ему плевать, он бы сжёг все ингаляторы из каждой аптеки мира, чтобы только никогда не излечиться и задыхаться им до самой смерти.       Воздух горячеет, с губ тянется слюна, и Чуя, растеряв всю смелость, прячет своё лицо в ладонях, и Дазай приглаживает его дрожь, успокаивает своим шёпотом. — Тише, это всего лишь я, — вот, что он шепчет, обнимая и целуя его в скулы, но это мало помогает. Чуя правда хочет показать, что он здесь, он готов, всё только для Осаму, но испуг трётся об него, кровь стучит набатом в ушах, и осознание того, что глубоко обожаемый фрик прямо сейчас совсем рядом с его полуобнажённым телом, притупляет в нём былую уверенность. — Если я тебя попрошу, ты мне поможешь? — спрашивает Дазай тихо-тихо, чтобы убить волнение и не разрушить доверие, и Чуя с мутной плёнкой на глазах, растрёпанный и с розовыми щеками, с готовностью кивает. — Хорошо, но сначала расслабься. Ты же расслабишься?       И снова кивок — смелый и быстрый; Дазай не может сдержать нежную улыбку, потому что Чуя действительно старается. — Хорошо, тогда я предлагаю тебе сделку. Я буду спускаться ниже и делать больше каждый раз, когда ты мне расскажешь какой-нибудь физический закон, факт или теорему, — Чуя настороженно выглядывает из-за своих пальцев, и Осаму едва подавляет ухмылку. — Что скажешь? — Ты извращенец.       Дазай смеётся. — Я же когда-то говорил тебе, что однажды проверю твои знания. Как хорошо ты запомнил всё то, что я тебе говорил? — О, боже, — Накахара снова хочет спрятать лицо в ладонях, но Осаму безжалостно перехватывает его запястья. — Хорошо, я согласен, только... только поцелуй меня, пожалуйста.       Дазай с готовностью опускается к его лицу с поцелуем, пускает в ход язык, и Чуя закидывает руки ему на плечи. У них обоих обезумевший вид, потемневшие глаза, и Осаму это ещё больше распаляет. — Сколько длится день на Венере, Чуя? — горячий шёпот у самого уха, заставляющий вжать голову в плечи, а руки уже на груди, готовые спуститься дальше. — Двести сорок три земных суток, — выхрипывает Чуя, отвечая скорее на автомате, чем полностью осознанно, и не слыша собственных слов, потому Дазай заставляет его приподняться и стягивает футболку сначала с него, а потом с себя. — Хорошо, что ещё, Чуя? Что ещё ты мне скажешь?       А Чуя не может отвести взгляда от его тела и татуировок под ключицами. Но чужие ладони застывают у резинки нижнего белья, и Дазай действительно ждёт от него слов, мучает их обоих, и это то, о чём Чуя всегда говорил: Дазай просто непредсказуемый чудак с целым багажом странных идей. Он нетерпеливо постукивает Чую пальцем по бедру и покручивает в руке тюбик со смазкой, и мальчик отчаянно краснеет и пытается достать из запылившихся воспоминаний хоть что-нибудь, хотя бы отдалённо похожее на то, что ему рассказывал Осаму. Это чертовски сложно, когда прохладные пальцы оглаживают разгорячённую кожу, и все мысли перепутаны между собой. — Хорошо, э-эм... все планеты Солнечной системы могут уместиться в расстоянии между Землёй и Луной, Дазай, пожалуйста, — Чуя не может до конца сформулировать свои просьбы, но Дазай этого и не ждёт — как и обещал, спускается ниже, и тогда Накахара сильно зажмуривается и сдерживает вскрик между пальцами. — Векторы называются равными, когда, только не там, не так, Дазай, не... пожалуйста, если они сонаправлены и имеют равные длины, пожалуйста, — руки Чуи не знают покоя, он вплетает пальцы в синие волосы, давит на плечи, пытаясь то оттолкнуть, то прижать ближе, потому что он чувствует слишком много; на него давит снаружи и изнутри, щёки горят так сильно, что даже прикосновение ресниц к ним ощущается как ожог, но это ничто по сравнению с ощущением тёплого языка и пальцев на собственной коже. — Температура Урана — минус двести двадцать четыре градуса, Дазай, пожалуйста, ещё, а атмосфера Венеры состоит преимущественно из углекислого газа и азота... Дазай, хватит меня мучить, пожалуйста.       Чую выламывает на постели, и Дазай рывком подтягивает его ближе, держит за худые ноги под сгибами коленей и наслаждается этим обречённым видом. У Чуи влажные губы, обласканные внутренние стороны бёдер и искусанные запястья. Осаму отрывается от его тела, чтобы впиться в его губы, украсть и так сбитое напрочь дыхание. Чуя размашисто проходит языком по губам Дазая, и от этого действия тот сам чуть не забывает об их игре, но вовремя вспоминает ради чего её устроил, поэтому запасается невероятно огромным терпением и продолжает. — Дальше, Чуя. Дальше. — Расстояния между скоплением галактик обычно выражают в мегапарсеках, — Чуя спотыкается, сжимается вокруг пальцев, давится собственным вздохом, царапается ногтями об обнажённую спину Осаму, приподнимаясь на локтях, чтобы подтолкнуть Дазая ещё ближе к себе, — ...а функция арктангенса вне зависимости от увеличения или уменьшения значения игрека никогда не достигнет асимптоты, господи, Дазай, ну, пожалуйста, ещё, я больше не знаю, что говорить.       И тогда Осаму поднимается снова и осматривает его. У Чуи мягкий взгляд, мягкие очертания тела, мягкие тонкие пальцы, которыми он сжимает его плечи до синяков. Обнажённый и открытый, изгибает колени, и взгляд его чистый, и Осаму выпивает красоту обнажённого тела полностью, без остатка. А Чуя больше не хочет прятаться — сам приподнимается, льнёт к рукам и губам и кусается. Заострённые колени мягко и волнительно обнимают его талию, и это чувствуется так тепло, приятно, потрясающе. Охрипшие полувыдохи рвутся из горла у обоих. Вышитая грубыми нитками простынь мучает, натирает разгорячённую кожу Чуи, пока Дазай покусывает его подбородок, оглаживает внутренние стороны бёдер — кожа мальчика сравнима с кипячёной магмой, и подушечки пальцев Осаму ласкают её, заставляя глотать всхлипы и дёргаться от остроты ощущений. У Чуи туманный взгляд, в уголках глаз собираются слёзы, и он отрекается от всего мира, гладит его плечи и ключицы, заворожённо оглаживает тонкими дрожащими пальцами чёрные рисунки под ними.       Это больно, но так правильно. Каждое движение посылает по коже импульсы, а щёки плавятся ярко-розовым цветом. Это что-то горячее и холодное одновременно; чистое, смешанное с запахом тела, гелем для душа и совсем чуть-чуть травы и ночи. Ударяет в голову похуже любого крепкого алкоголя, опьяняет, отуманивает, и в глазах темнится лёгкое безумие — они делятся сумасшествием друг с другом. Чуя оставляет на спине Дазая протяжные белые полосы, а изо рта Осаму льётся только безбожное, грязное восхищение. Чуя теряется под аккуратными движениями чужих бёдер между своими и словами, сжимает ладонями собственную чёлку, оттягивая её, чтобы спрятать глаза, и дрожит, стонет, вскрикивает. — Какой сладкий голос, — стоит Дазаю усмехнуться, как Чуя нервно дёргает коленями, сжимая чужую талию крепче, и неразборчиво ругается сквозь зубы. Потому что сейчас он неподвластен своему телу — все действия неосознанные.       Дазай дышит часто, через нос, сдерживает хрипы в глотке и сосредотачивается только на Чуе под ним, потому что тот предстаёт самой красивой картиной — с сильно запрокинутой головой, ярко-розовыми щеками и острыми скулами, об которые Осаму только и хочется, что биться и резаться. Он целует раскинувшееся тело Чуи взглядами, путается пальцами в его кудрях и дёргается от неожиданности, когда зубы юноши впиваются в его кадык. Чуя не может этого не заметить, поэтому отстраняется и смотрит на парня огромными испуганным глазами. — Я сделал что-то не так? — спрашивает он, и его голос дрожит, но Дазай качает головой и спешит подарить ему нежный поцелуй. — Нет, всё замечательно, Чуя. Делай всё, что захочешь, — шепчет он около его губ, и в следующую секунду Чуя поддаётся вперёд, чтобы поменяться с ним местами.       У Дазая удивлённо выгнуты брови, усмешка едва спрятана между губ, и Чуя не позволяет ей вырваться — опускается сверху на него и прижимается губами к губам. У него больно тянет внизу живота, а удовольствие пронизывает ноги, но он собирается с последними силами, обнажает всю свою безрассудную смелость и уверенно заставляет Дазая дрожать — двигает бёдрами, неумело ведёт по его шее влажными губами. Их вдохи быстрые и шумные, а движения слажены; судорога проходит по всему телу, от макушки до кончиков пальцев. Чуя чувствует, как под ладонями быстро вздымается грудь, а у него самого — зрачки шире чёрных дыр, до побеления закушенная губа, и он тонко постанывает, уже не в силах задушить собственный голос. Он снова приближает лицо к изгибу шеи Осаму и нажимает на кожу губами, когда тот несдержанно впивается пальцами в его дрожащие от усталости бёдра. Влажные поцелуи холодят кожу, но разжигают грудь — внутри горит и плавится, обжигает летящими искрами; всё сводится и зацикливается на этом интимном моменте и плотно прижатыми друг к другу телами.       Прохладный воздух приятно остужает разгорячённую кожу, когда они уставшие и сонные лежат под простынями. Из одежды на них — только лунный свет. И никакой тревоги, никаких душераздирающих криков крови и больных самокопаний — всё уснуло этой ночью, оставляя только бесконечное счастье, крепко сцеплённые пальцы, спутавшиеся ноги, смятые влажные простыни. Чуя лежит на плече Осаму, у него слипаются глаза, но он удерживает себя на краю сознания, играя с его пальцами. Ощущение такое, будто голова очистилась от всех мыслей. Нет никакого ощущения поворотного события и тем более нет никакой неловкости, потому что на самом деле всё случилось не сейчас — они уже давно вжились друг в друга и достигли точки невозврата. Но всё равно это восхитительное чувство: тело выворачивает от приятной ломоты, усталость собирается на отяжелевших веках, и чужие пальцы в волосах действуют на него лучше любой колыбельной. Они распрямляют, зачёсывают волнистые волосы, а невесомые поцелуи запутываются в поблекших локонах, и Чуя сквозь приходящий сон слышит глубокий тихий голос над своей головой — голос, который, он уверен, смог бы расслышать даже находясь на другом краю Вселенной. — Ты — лучшее, что случалось в моём мире, Чуя. Ты — его создатель. Не смотри на себя их глазами, потому что ты лучше. Ты — что-то волшебное и прекрасное, просто невозможное, нереальное для всей Вселенной. В тебе намного больше сил, чем ты думаешь, и ещё больше любви. Я уверен, что ты пришёл, чтобы спасти меня, Маленький Принц, — и этими словами Осаму безжалостно прикасается к его сердцу — Чуя сам превращается в одно сплошное огромное сердце и пульсирует, обливается кровью, умывается слезами.       Всхлипы облегчения просачиваются из самой груди. Чуя кривит и поджимает дрожащие губы, пытаясь не выпустить рыдания, и поворачивает голову, чтобы уткнуться лицом в шею Осаму и надеется остаться так навсегда. — Я защищу тебя, солнце. Защищу от всего, мне плевать на всех, ты — мой мальчик-спасение.       Дазай шумно вздыхает, прижимает подрагивающего Чую к своей груди, ближе к сердцу. Берёт его руку и целует запястья, любовно приглаживает тонкие венки, чья голубизна могла сравниться лишь со звёздным свечением.       Чуя подавляет последние всхлипы, усталость берёт своё, плечи расслабляются, и под веками проскальзывают первые очертания снов: горящие облака на тёмно-синем небе и падающие в вспененное море звёзды, а посреди всего этого Дазай — его синие волосы развеваются от ветра, глаза зажмурены в тонкие полоски от широкой улыбки, а руки раскинуты в стороны.

;;;

      Чуя просыпается рано, за несколько часов до будильника, и тихо, чтобы не разбудить чутко спящего Дазая, выбирается из постели. Он принимает душ, а спину ломит, и мышцы подрагивают при каждом движении, и от этого непривычного, но приятного ощущения мальчик безнадёжно краснеет.       Ядерный восход красного солнца первыми лучами тревожит комнату, и Чуя быстро задёргивает шторы. Со смущённой полуулыбкой собирает вещи, которые они скинули вчера на пол, а затем аккуратно и бесшумно достаёт из своего рюкзака излюбленный блокнот и ручку и отправляется с ними в гостиную, чтобы создавать как можно меньше шума. Умиротворённое лицо и расслабленное дыхание Осаму пробуждают в сердце Чуи нежный трепет.       Чуя расписывает свою боль на два листа. Пока квартира застыла в тишине, а Дазай спит, он может слышать, как внутри тела гудит раскалённая кровь, и чтобы ни в коем случае не отвлекаться на её смех и истерики, он сосредоточенно пишет в свой блокнот. На Чуе — растянутая футболка Дазая, что едва прикрывает исцелованные бёдра, а в глазах — водная рябь, когда он перечитывает плывущие синими чернилами предложения.       «В далёких глубинах своей черепной коробки я слышу голос планет. Они рассказывают мне о том, как велика Вселенная, как значим мой собственный Бог. В моей груди остался прах от истлевших звёзд, в лёгких хрипит солнечный ветер, а глубоко в теле смеётся серная кислота — она разъедает мои вены, сжигает артерии, не оставляя от них даже атома, и смеётся надо мной, отравляя мою жизнь, но теперь я знаю, как её приручить. Я знаю, как заставить её подчиняться.       Мы с ней — неделимые.       И если я Маленький Принц, то она будет моим маленьким непослушным цветком, который я, несмотря на все капризы, приручу и сделаю покорным. Я отплачу ей той же монетой и сделаю её беспомощной и жалкой.       Д говорит, что она — всего лишь галактический мусор, которому нет места в межзвёздном пространстве в нашей с ним галактике. В m0 есть место только для нас двоих.       У меня гадкая кровь, и грязные мысли — инфекция в моей голове. Моё сознание нуждается в чистке, потому что его заполняют плохие мысли, от которых мне никак не удаётся избавиться. Д помогает мне и говорит много всего, но когда я остаюсь наедине со своими мыслями, они убивают меня, а кровь пожирает.       Теперь моя кровь наполовину разбавлена новым лекарством и поэтому ощущается не такой ядовитой, как раньше. Я чувствую, что мне помогает не только лекарство, но и Д, — мы с ним прячемся в нашей галактике и строим собственный мир, альтернативную вселенную, в которой есть только мы.       Меня больше не волнуют все эти страшные люди, чьи осуждающие взгляды разъедают моё тело, потому что им никогда не узнать, что находится под моей кожей, — им никогда не испытать чувства, подобные моим, когда вены разрушаются и смерть приставляет косу к самому горлу. Я по-прежнему боюсь свою кровь, но она уже достаточно у меня отняла, поэтому теперь моя очередь отбирать и завоёвывать.       Я всё ещё пишу по ночам или ранним утром, потому что, как бы я ни старался выкинуть гниль из своей крови, из головы её убрать намного сложнее. Моя жизнь классифицирована как особо тяжёлый случай с суицидальными наклонностями и отрицанием собственных проблем. Но теперь я осязаю смысл жизни, и он сладко тает у меня на языке.       Когда во Вселенной остынет последняя звезда и испарится единственная оставшаяся чёрная дыра, мы навсегда сбежим в m0; мы построим дом на каком-нибудь астероиде, вроде Арабеллы, и вместо крови в наших жилах будет течь густая звёздная пыль. Это то, что говорит мне Д, и я верю ему. Верю, потому что он прибыл на Землю из параллельной Вселенной и поэтому знает, о чём говорит.       Д утверждает, что я его спаситель, но он не понимает, что на самом деле спасителем является он — Д вытащил меня, и теперь моя очередь действовать, показывать себя. Он учит меня этому каждый день, и я готов стараться, чтобы показать ему. Прямо сейчас моя кровь болит и плачет, и я ненавижу её за это, но звёздное сияние внутри меня подсказывает, что я смогу противостоять ей». — Что ты пишешь?       Чуя вздрагивает, инстинктивно захлопывает блокнот и поворачивается. В дверном проёме стоит Дазай, сонный и с взъерошенными волосами, с вмятыми в кожу узорами от складок простыней. Его изломанная улыбка и прищуренные глаза напоминают Накахаре настоящего хищника — хитрого лиса. Он едва удерживает себя от ухмылки, понимая, что именно он смог его приручить. — Ещё и улыбаешься, — протягивает Осаму и подходит к Чуе, чтобы наклониться и прижаться к его спине обнажённой тёплой грудью и устроить подбородок на макушке. — Что у тебя в голове? — Я просто подумал, что ты напоминаешь мне Лиса, — Чуя застенчиво опускает голову и теребит авторучку между пальцев, пощёлкивая кнопкой. — Лиса? — переспрашивает Осаму, и Чуя кивает. — Как из «Маленького Принца», — поясняет он.       Дазай хмыкает, поворачивает его голову к себе за подбородок, заставляя посмотреть точно в глаза, и шепчет, цитируя: — «И тогда Маленький Принц обратился к Лису. «Прощай», — сказал он». — «Прощай», — очарованно шепчет Чуя в ответ, и Дазай прижимается к его губам в мягком поцелуе.       Разморенные робкими поцелуями два силуэта, застывшие в узорных тенях от кружев штор. Обласканные плавящими лучами солнца, они вгрызаются друг в друга, и от близости кожа пламенеет маковым цветом. Чуя тянется ближе, шире распахивает своё сердце — оно неистово воет, взывая к Осаму. И тот подчиняется каждому молчаливому крику и зову, без лишних слов разворачивает Чую полностью к себе, прижимает к своему телу и успокаивает поцелуями. Его руки пропитаны его запахом, а на губах — его вкус. Он осторожно улыбается прикрытым векам, а потом целует ещё раз, и Чуя открывает рот, обдавая его кожу тёплым сбитым от быстрой усталости дыханием, и безбожно краснеет. Дазай чуть приседает для того, чтобы взять Чую на руки, и тот мягко канючит, хныкает, говоря «я же не стеклянный», но всё-таки обвивает руками его шею и смазанно благодарно целует его в уголок губ, задевая кольцо, и чувствует как руки крепко и надёжно поддерживают его спину и под бёдрами. — Ты будешь в порядке, помнишь об этом? — Осаму шепчет около уха, и Чуя смотрит на него горящими доверием глазами. — Да.       Накахара помнит. Верит. Записывает в чёрный блокнот свои мысли, а затем верно утопает в любви к Дазаю. И кровь дрожит и плачет, и неистово смеётся.       Осаму поглядывает из-за макушки Чуи на лежащий на столе блокнот, и он не может не тревожить его. Он не позволяет себе читать его записи, но знает, что Чуя до сих пор хранит целую стопку потрёпанных тетрадей, в которых быстрый почерк рассказывает о его страхах и самых мрачных желаниях. В них — его страхи, кошмары, смерть, злая, ненавидящая его кровь. Сборник поистине самоубийственных записей. Целая макулатура отчаянных молитв.       Дазай знает вот что: у Чуи в голове собственный мир, который он излагает на бумаге, и этот мир несомненно прекрасный, но иногда тревожные мысли переполняют его, и записывая и перечитывая их каждый раз, он только медленно разрушает себя. Существует одна истина, в которой Дазай уверен: от плохого нужно избавляться. Говорить вслух, кричать, биться в истерике, плеваться благим матом и рыдать — только не строчить об этом втихомолку, закрываясь ото всех.       Он слышит, как тревожно звенит чужое мягкое сердце, и поэтому показывает свою любовь — она живёт в переплетённых пальцах, в унисон стучащем пульсе, в запахе солнца. Осаму клонит голову вниз, прижимает одну ладонь к чужой щеке, а другой придерживает спину, всё ещё держа его на руках, и улыбка рвёт губы, рвёт раскрытую настежь душу. — Ты хочешь избавиться от всего этого, Чуя? — спрашивает он, и Накахара встречает его лицо ясным взглядом. — Хочешь избавиться от плохих мыслей?       И Чуя может только доверчиво кивнуть, а затем позволить себе снова упасть в чужие руки. Их грудные клетки тесно прижаты друг к другу, и сердца соприкасаются, и поцелуй со вкусом горечи мяты и совсем чуть-чуть крови. — Тогда прямо сейчас мы выбросим их. — Выбросим? — Чуя соскальзывает с рук Дазая, мягко ступая на пол и заинтересованно оглядывает его лицо. — Да. Выбросим твои тетради, каждую страницу, на которой ты писал плохие мысли и оставим только что-то красивое.       У Чуи в чертах лица отражается лёгкое замешательство и недоверие, просто потому, что он не совсем понимает, как это поможет в его ситуации, и тогда Дазай поясняет: — Ты не будешь записывать о своих переживаниях, ты будешь говорить о них мне, договорились? Неважно, днём или ночью — расскажи мне о том, что беспокоит тебя. Потому что ты должен говорить, мы должны об этом говорить, и затем, когда тебе станет легче, ты можешь написать о положительных результатах в свой блокнот, будешь записывать только хорошее, — взволнованный взгляд Чуи жадно мельтешит по лицу Дазая, и тот улыбается, поглаживая большим пальцем его щёку. — Считай это научным экспериментом.       И тогда они делают это: тетради, наполненные страданиями, и вырванные из блокнота страницы отправляются в мусорное ведро, и за этим действием не следует какого-либо облегчения, но зато оно дарит шанс постепенно научиться доверять другим людям и разговаривать о проблемах. Шанс выкарабкаться из жалкого положения, в котором Чуя оставался всю жизнь, и особенно сильно оно ощущалось последние несколько лет. Смерть матери окончательно сбила его с шатких ног, а кровь втоптала в землю. Затем последовала болезненная влюблённость, которая тоже отнимала достаточное количество сил, а для признания не хватало уверенности. Список неудач пополняли страх смерти, тревожность и бедность, которую он тщательно скрывал, и с каждой прожитой минутой в Накахаре не оставалось надежды выбраться из этой выгребной ямы. Недолюбленный, брошенный ребёнок, жалкий и обиженный на весь мир — Чуя считал это своим истинным лицом. Он был уверен, что не выдержит давления и вскоре последует в могилу за своей матерью.       Сейчас Чуя оглядывается в прошлое и понимает, что его буквально спасло нежелание вылететь из университета, в который он с большим трудом пробился, и поэтому принял помощь от Тачихары. Ему было всё равно, кто будет его репетитором, но услышав имя Дазая из его уст, в его глазах на секунду потемнело. Чуе было страшно даже от одной мысли, что тот каким-то случайным образом узнает о его влюблённости, а прямо сейчас он целует его губы.       Чуе страшно до сих пор, и неуверенность просачивается сквозь слабые вены, кровь утекает из носа, утекает из дёсен, утекает даже из мягкого сердца, но у него есть Дазай и Тачихара, и их присутствие в его жизни именно сейчас ощущается особенно значимо. Чуе необходимо много времени, чтобы не только привыкнуть к новому лекарству, но и чтобы избавиться от плохих мыслей. Он будет это делать постепенно, шаг за шагом.       Все неудачи прошлого в мусорке.       Кровь дерётся и брыкается, визжит; от неё гниёт всё тело, делая его грешным. Кровь предаёт его анафеме. В его венах — целый токсичный бассейн, не кровь, а самая настоящая хлорка. Изгиб локтя иссиня-чёрный, как ночное небо, и это его плата за собственное здоровье. Лекарство стекает в вены через иглу, усмиряя красную воду, и это больно, это неприятно, но Осаму убирает шприц, гладит пальцами по скулам, ласкает щёки, целует в губы, лоб и шепчет: — Ну, вот и всё закончилось, — и улыбается сладко, и его взгляд цветной и нежный. — Ты справился, солнышко. Ты будешь в порядке.       Чуя начинает часто и тяжело дышать, а затем плачет — приглушённо, тихо, но несдержанно. Звёздное вещество вытекает из его глаз вместе со слезами. Дазай крепко обнимает его, позволяет укрыть лицо у себя на груди и отпустить себя, и для Чуи это так драгоценно, потому что тот молча гладит его по голове и ждёт, когда он успокоится. Он никому не позволял увидеть свою слабость кроме мамы, но даже при ней он не хотел плакать, потому что она говорила: «ты сильный, Чуя, ты со всем справишься», но иногда Чуя не хочет быть сильным, и Осаму позволяет ему быть каким-угодно — слабым, разрушенным и заплаканным.       Он плачет не от страданий, а наоборот, избавляется от них вместе со слезами, позволяет Дазаю забрать часть из них. Он так часто плачет, что это уже вошло у него в привычку, и эта мысль заставляет его усмехнуться сквозь всхлипы. — Я очень часто плачу, да? — спрашивает он хрипло, и Осаму с улыбкой и прикрытыми глазами прижимается к его макушке подбородком. — О, да, Чуя. Очень часто.

***

      Они посвящают себя друг другу — их движения слегка неуклюжие, но наполненные осторожной нежностью. Раскинутые в стороны руки Дазая, которые Чуя постоянно видит во сне, прямо сейчас приглашают в объятия. Они — влюблённые до безобразия, тонко чувствуют друг друга и укрываются от всего мира между звёздами. Бережные движения сухих потрескавшихся губ, надломанные полувыдохи, и Чуя бесконтрольно тянется и ищет больше прикосновений, которые Дазай без стеснения ему даёт. Шея и ключицы становятся влажными под его губами.       Они учатся новому друг у друга, перенимают привычки и навыки; немного отрешённые от всего мира, постепенно совсем теряют всякое чувство реальности. С соединёнными грудными клетками, корреляционно зависимые, ищут спасение и излечение друг в друге, каждую вторую ночь проводят под звёздами, чтобы просто отдать себя бесконечности и ни о чём не думать. Переплести продрогшие пальцы, разговаривать ни о чём, целоваться до исступления — этого всего хватает для того, чтобы почувствовать целостность и сделать ещё один смелый шаг навстречу будущему, которое ещё недавно внушало первобытный страх.       Чуя любит это и ненавидит попеременно. Ненавидит, потому что это заставляет его испытывать сокрушающие эмоции, которых он не чувствовал никогда раньше, и они изматывают его. Любит, потому что вместе с этим эти чувства украшают его мир, пускают по крови жидкое желание жить, и любовь наполняет его.       Чую не спасти — он добровольно летящий на смерть.       Будь его воля, он бы навечно застыл изваянием вот так — холодной ночью, но с теплом Дазая на своём теле, считая звёзды и собирая новые созвездия. Он крепко держится за руку Осаму, мечется взглядом от его лица до звёздного неба и обратно, и к нему приходит осмысление, он чувствует, что не один. И даже если боль не собирается никуда уходить, они разделят её напополам.       Мама называла его Маленьким Принцем. Она искренне верила, что он самый сильный, останавливала ему кровь, держала за руки и говорила: «Ты со всем справишься, ты будешь самым счастливым человеком на Земле... нет, во всей Вселенной! Все твои мечты обязательно сбудутся, верь в себя». Она пахла сладким парфюмом, губной помадой и домашней выпечкой; у неё была ослепительная улыбка и, наверное, подсознательная способность к предсказаниям, потому что она была права: сейчас Чуя самый счастливый человек во Вселенной. Иногда ему бывает так больно, что даже невозможно расплакаться, слёзы застревают в глотке и душат его, потому что он жалеет, что не всегда слушал её, он жалеет, что не проводил достаточно времени рядом с ней. Он уверен, она не ушла, не оставила его, а передала в руки к одному прекрасному человеку.       Когда Дазай заводит и прогревает машину, Чуя ещё остаётся стоять под небом, подставляясь холодной темноте и ночному ветру — он колышет его синие волосы, обжигает онемевшую кожу щёк, а убывающая Луна освещает острые стебли травы. Когда Чуя снова поднимает голову к звёздному небу, он шепчет: — Ты знаешь, мам, Дазай он... он замечательный, самый лучший. Он бы тебе точно понравился, я уверен. Он позаботится обо мне, обещаю, поэтому не переживай за меня, пожалуйста. Спи спокойно.

;;;

      «Я готов жить ради тебя. Показать тебе мои лучшие стороны, научиться справляться со всем этим. Настоящий космос для меня — это ты. И я буду сиять для тебя несмотря ни на что. спаси меня / я в порядке».