"Laguna solare"

Я долго раздумывал, стоит ли Тёрнеру знать о моём разговоре с синьоритой Гравино. Между ними вроде бы ничего не изменилось. А вот между мной и Алисией кое-что всё же теперь по-другому. Весь тот день я волновался и жутко боялся, что она не захочет меня, но она первая потянулась за поцелуем, когда я вошёл в нашу спальню. И он был страстным и яростным, как никогда. Я подумал тогда, что она тоже чего-то боялась. Возможно, того же, что пугало меня? Хотела удостовериться в том, что всё так же желанна? Или, может, хотела забрать у меня больше сил? Не знаю. Но в тот вечер мы занимались любовью неистово, как никогда. Она отдавалась мне так, будто завтра мы расстаёмся, и обнимала, словно в последний раз, а потом тихонько заплакала у меня на груди, и моё сердце сжалось до размера нейтрино. Но я только обнимал её молча и прижимал с силой к груди. Чем бы я её мог утешить? Какие слова тут могли бы исправить всё? Что я мог бы сказать, не солгав? То, что люблю её, она знает и так. Что хочу, я готов доказывать постоянно. Что желаю только её одну – сказать было бы подло. С той самой ночи я больше не видел её плачущей никогда. Ни разу до сегодняшнего проклятого дня. – Так и сказала? Ал переспрашивает меня, наверное, раз в десятый. Мы лежим на его матрасе и добиваем один на двоих косяк. Тёрнер давит мне на плечо затылком, но это приятное ощущение. – Угу, - я аккуратно, заботливо подношу к его рту самокрутку. Даю затянуться. Он выдыхает и жмурится. Дым выдыхаемой марихуаны попал ему в глаз. – А со мной она не сказала и слова на эту тему... - он вроде бы даже расстроен. – Маа, ты понимаешь, какая у тебя девушка? Я только киваю. – Неет, - Алекс тянет слова, как будто пьяный, и улыбается счастливо. Это уже третий косяк, что мы забили напару, и чувство лёгкости во всем теле и невесомости покачивает меня на волнах эйфории. Алекс, похоже, тоже в бессильной истоме. Я стряхиваю пепел в какую- то странную пузатую вазу с широким горлом. Если только Алисия узнает, что мы тут курили – подвесит за яйца обоих прям тут, на чердаке. Я идиотски посмеиваюсь, представляя себе эту картину. Надо потом будет всё проветрить как следует. Синьорина Гравино уехала в Энфилд на весь уик-энд, многозначительно мне сказав перед тем, как захлопнуть дверцу машины, что будет в воскресенье ровно в четыре. - Ты не понимаааешь. Иначе давно бы уже предложение сделал, - Ал поворачивается и обнимает меня, укладывая руку мне поперёк груди. Елозит на матрасе, устраиваясь поудобнее. Я приобнимаю его за плечо. Лохматая макушка упирается мне в подбородок. - Поженились бы… - тянет Тёрнер мечтательно. И мне становится жутко обидно от того, как он запросто говорит мне об этом. Он меня совсем не ревнует? Я вот его очень даже ревную. Я давно это понял и принял. Ревную к этой странной Алексе. Даже к Алисии иногда. А ему наплевать? Тетрагидроканнабинол*, осевший в моих лёгких, давно добрался до мозга и развязал мне язык. - Ал, тебе всё равно? Меня закружило и унесло потоком желания пооткровеничать. - Ммм? - он не понял меня. - Тебя действительно не волнует тот факт, что я могу взять Алисию в жёны? Я разозлился и, видимо, он это почувствовал, потому что поднял голову и посмотрел мне в глаза. Зрачки у него были размером с радужку. Он подумал и перекатился на спину. Уставился в потолок. - Майлз, ты же знаешь – наши пути разойдутся. Это будет. Это случится. Произойдет. Вы с Алисией будете вместе. Вы отличная и гармоничная пара. Будете строить каждый свою карьеру. Родите детей. И это правильно. Верно. Твоя королева не будет вечно терпеть меня рядом. Я до сих пор не могу поверить в то, что она приняла такое решение. И могу его себе объяснить только тем, что она тебя любит так самоотверженно, что готова позволить тебе получить то, что ты хочешь. На этих словах он поворачивает стройное тело набок и упирает висок в ладонь согнутой в локте руки. - Ты ведь хочешь меня, Майлз? - его глаза просто сверкают из-под волос. - Хочу, - отвечаю я очень спокойно. И отзеркаливаю его позу. Мы лежим и смотрим друг другу в глаза. - Если ты думаешь, что я не ревную – ты ошибаешься. Это не так. Но я не строю иллюзий и принимаю вещи такими, какими они являются. Я реалист. И хочу получить от создавшейся ситуации всё, что только смогу. И тут он придвигается ближе и валит меня на спину, седлая. Смотрит на меня сверху вниз, как будто хочет запечатлеть в своей памяти то, что видит, а потом берётся длинными пальцами за низ футболки и, медленно-медленно выгибаясь, тянет её вверх, заставляя меня следить за открывающимся видом. Мои джинсы непонятно как держатся на нём, сползая на самый низ узких бёдер. Я вижу косые мышцы подтянутого живота, создающие впадины, тянущиеся к паху, и верх лобка, и тянусь взглядом выше, скользя вслед за поднимающейся тканью. Слегка выпирающие кубики пресса и гладкая грудь... Ал снимает наконец-то футболку и встряхивает картинно копной волос. Ползёт на коленях выше, упирая их мне в бока, и медленно нагибается, нависая надо мной, упираясь широко разведёнными ладонями в матрас у меня за головой. - Я заметил, как ты смотрел на мою грудь в первый день знакомства. Ты обжёг меня этим взглядом, так что, если захочешь… Конечно, я захочу. Я уже хочу, я всегда хотел, и я провожу наконец пальцами ему по ключицам, а потом с стоном впиваюсь губами в ложбинку посередине, обвивая руками его талию. Провожу кончиком языка сверху вниз и под правым соском и целую кожу под ним, перебирая губами всё выше. Целовать Алексу грудь - это совсем новое для меня ощущение, и оно кружит мне голову. Я наслаждаюсь. Даже не думал, что это настолько приятно. У Алисии грудь небольшая и очень красивой формы, но всё же она у неё есть. А у Алекса…. Она лишь слегка выпирает, лишь намёком, и это заводит меня сверх всякой меры. Я провожу ладонями несколько раз, оглаживая её, чувствую, как крохотные соски практически корябают кожу ладоней, и я забираю один из них в рот, а потом выпускаю. Ал сильно вздрагивает и вздыхает. - Ещё! - слышу я его умоляющий голос. – Мааа, пожалуйста, сделай ещё! И я делаю. Впиваюсь, вбирая и сам сосок, и кожу вокруг, пытаю его языком, посасывая. Алекс стонет. Прогибается ниже, прижимая меня к матрасу, но я не даю. Мне нужно пространство. Я давлю ладонями ему в грудь, заставляя подняться. Его бьёт крупной, почти что оргазменной дрожью. Я готов это делать хоть вечность, но Алекс сам от меня отрывается. Сползает на бедра и тянет, дёргает меня за футболку, заставляя сесть. Я поднимаю руки, и он срывает её с меня сам и притирается грудью к груди, трётся яростно об меня, обняв и прижав с силой за шею. - Мааа, - слышу я своё имя, как стон. - Я хочу тебя. Так хочу... И это уже не наркотик. Я вижу, что он на пределе, но вполне себе адекватен. - Как ты хочешь меня, Алекс? - Всего. Он не понял меня. Но вот это «всего» заставляет меня внутренне улыбнуться так довольно и счастливо, словно я выиграл битву при Ватерлоо. Никуда он не денется от меня. Что бы ни говорил. - Ал. Технически - как?.. - Я всё сделаю сам. Ты мне только позволь, - шепчет он мне в висок. - Разреши. Тебе ничего не придётся делать такого…. - Всё, что хочешь. Я всё разрешаю. Он завёл меня окончательно. Алекс вскакивает и сдирает с себя джинсы. Он опять без белья. Я тянусь рукой к пряжке ремня, но он, это заметив, мотает головой так отчаянно: - Ма, я сам! Он взбирается на меня. У него крепко стоит, головка блестит от предэякулята. Тёрнер расстёгивает ремень и ширинку, тянет, освобождая меня сразу от джинсов, белья и носков заодно. Черт! Как ловко у него получается - и нет опыта? Что-то я уже сомневаюсь. Он говорил, что у него нет друзей. А как же Мэтт?.. Но это всё неважно сейчас. Всё это на каких-то задворках сознания проскользнуло. Ал укладывается рядом со мной набок и смотрит тревожно. Что он задумал? От предвкушения чего-то совсем необычного у меня сводит живот. – Не передумал? Я только мотнул головой. Алекс тянет ладонь. - Облизнёшь, Питер Кейн? И я облизываю. Лижу его намозоленные жёсткие пальцы и подушечки ладони. Я готов его всего облизать, а не только ладонь. Он секундой позже проходится языком прямо по моей слюне с таким явным видимым наслаждением, что я задыхаюсь. Выдохнуть не могу. Я забыл, как это сделать. Я слежу за ним не отрываясь, боясь, что если только моргну – упущу что-то настолько важное, что не прощу себе до конца жизни. Тёрнер очень сосредоточен. Он обхватывает свой член, упирая его головкой в мою. Зажимая ладонь, давая себя почувствовать… Оглаживает, притираясь несильно. Гладит членом мой член. Ал серьёзен. Вон, даже губу прикусил. Словно он меня изучает. Знакомит член с членом... Чёрт. Наркота всё же кружит мозги, а я сейчас этого совсем уже не хочу. Я трясу головой, и меня отпускает. Алекс тут же переводит свой нервный взгляд на меня. Я его обнимаю и тяну на себя. Хватит нежностей. Я хочу действий. И Алекс меня понимает. Он сжимает оба наших ствола, обхватив их ладонями, и поглаживает головки большими пальцами. Ни с чем не сравнимое ощущение. Его член слегка трётся о мой, и я его чувствую. Я мужчина. Он тоже. То, что мы делаем, противоестественно и безбожно, но невыносимо, мучительно хорошо. Алекс смотрит мне прямо в глаза снизу вверх. Его взгляд - вопрошающий и безоружно-наивный. И я жадно целую тонкие губы полуоткрытого рта. Толкаюсь ему в ладони. Хватаю за бедра. Давлю на себя. Двигаюсь. Я имею его, а он меня. Это какой-то немыслимый симбиоз бесконечного единения органов, чувств, эмоций и душ. Я целую его безотрывно. Он мне отвечает. Он впускает в себя мой язык, и мне кажется, что я от восторга скончаюсь скоропостижно. Умру прямо тут, с членом в его сильных руках. Блять, всё же третий косяк был явно лишним. Александр от меня отрывается. Я не желаю его отпускать и тянусь за ним жадно, но он не даётся. - Маа, - он тяжело прерывисто дышит, но настроен явно решительно. – Я хочу тебя видеть. Это всего лишь начало. Он жарко шепчет мне прямо в лицо и пристально смотрит. - Я всё сделаю для тебя. ВСЁ. Понимаешь? Ты мне только позволь… И это «всё», сказанное, как обещание чего-то совсем запредельного, уносит мой разум в совершенно бескрайнюю пропасть немыслимо острого наслаждения. На пару мгновений мне кажется, что я уже не существую. Я растворился. Меня просто нет. Лавина обрушившегося как-то разом оргазма сгибает меня, заставляя уткнуться Алу в плечо. И слышу, как он стонет почти что неслышно: – Даа… ***** Этот день был самым длинным и самым пронзительным в моей жизни. И сейчас, наблюдая за приближающейся к моей шее, пока ещё низкой, волной с шапкой белеющей в лучах заходящего южного солнца пены, я вспоминаю о нём с нежностью и печалью. ***** Тёрнер чуть слышно перебирает струны гитары, наигрывая странные обрывки мелодий. Я перебираю пальцами его мягкие волосы. Он опять уложил свою голову мне на колени, а я совершенно не против. Мы спустились в гостиную. Ну, во-первых, обоих пробило на что-то сожрать и как можно скорее, а во-вторых, чердак точно нуждался в конкретном проветривании. Мы, не сговариваясь, поднялись и оделись без тени стыда и дурацкой стеснительности, поглядывая друг на друга и улыбаясь. Мы оба хотели того, что случилось, и прятать стыдливо глаза стало бы лицемерием. Алекс первый сбежал вниз по лестнице, посвистывая и пританцовывая, виляя бёдрами так, что я опять засмотрелся. Быстро с ловкостью шефа нарезал нам сэндвичей с ветчиной, салатом и помидором. Он, видите ли, за здоровое, бля, питание, а виски глушит как не в себя. Мне б и одной ветчины хватило вполне. После того, как мы жадно (ну, я жадно, а Ал, как всегда, манерно и грациозно - так и шлёпнул бы его по затылку!) всё достаточно быстро смели, Алекс двинулся на диван, словно таран или танк, и завалился, шлёпнув рукой по обивке, однозначно меня приглашая. И теперь я сижу и слушаю, как он играет тонкими нитями, непонятно мне, как взявшимися в его голове, выплетая тончайшую вязь из семи нот. Он задумчив и тих. Весь в себе. Думает явно о чём-то совсем невесёлом. - Ал. Послушай. Мне можно спросить? - говорю я ему, когда он, совершенно задумавшись, замирает. Меня мучает этот вопрос. Не даёт мне покоя. Он словно заноза, которую забываешь извлечь, и она тревожит тебя неожиданно, но чувствительно больно. Тёрнер тут же кладёт на пол гитару. - Конечно. Он весь внимание. Смотрит в моё лицо снизу вверх. - Мэтт. Ты говорил - у тебя никогда не было друга... - Ты мой друг, - отвечает мне Алекс мгновенно. Но это совсем не тот ответ, что я хотел бы услышать. - Но он же заботится о тебе. Я же видел. Он тебе друг. Ты сказал мне неправду. - Маа... - Алекс устраивается поудобнее. - Это совсем, совершенно не то. Он улыбается грустно. - Да, мы знаем друг друга давно, но он меня не замечал никогда до момента, пока не узнал, что я тоже играю. И сочиняю… Он потрясный, талантливый музыкант. Мне кажется, что любая, как мы, только начинающая свой путь музыкальная группа не отказалась бы его к себе взять. Но он не хочет. Он бережет меня, как вложение. Понимаешь меня? Как вложение в будущие дивиденды. Как вклад в наше общее будущее. Я киваю ему, понимая. – Мэтт - душа нашей группы. Земля, понимаешь? Он корни. Ну а я… Он запинается. Ищет то самое слово. Я знаю какое. – Ты сердце и мозг. Без тебя не будет «Мартышек». Он волнуется, мне объясняя, и я очень хочу его успокоить, но уж лучше пусть он договорит. - Ма. Я знаю, люди считают меня засранцем. Но это просто у меня вид такой. Мне тяжело даётся общение, и как бы ни было для тебя странным, мне комфортнее в одиночестве. Было комфортнее…. Раньше. Пока я тебя не увидел. Он откровенен со мной и не врёт. Дышит нервно, прерывисто. Он раскраснелся и хочет внимания. Я весь - его. Говори же, мой бро! – Я увидел тебя и подумал , что ты бы не стал…. Ты бы стал… Ты бы мог, если бы пожелал, оберегать меня не за то, что я лишь вложение. Понимаешь? Ты бы мог оберегать меня, как Алекса Тёрнера. Как человека. Меня. Я захотел быть с тобой рядом. Так близко, насколько ты бы меня впустил. И ты впустил... Он замирает. И мне страшно его спугнуть. - Я даю тебе слово... - Может, это звучит чересчур уж серьёзно, картинно и пафосно, но я не могу по-другому. - Я даю тебе слово, что я буду заботиться о тебе. Я тебя не оставлю и не подведу. И я отчаянно верю в тот самый момент в то, что обещаю ему. Верил. И облажался чудовищно. Алекс смотрит так странно, словно прокручивает раз за разом мои слова у себя в голове, а потом, видно, что-то поняв или, возможно, решив для себя, вдруг обнимает меня за талию и прижимается с силой лицом к моему животу. Это так неожиданно и так больно. Нет, не физически. Больно душе. Я его тоже приобнимаю, и мы долго молчим об одном и не разжимаем объятий. ***** - Ал, расскажи мне о своей девушке. Об Алексе. Я задаю ему этот вопрос, потому что он так же терзает меня. Тёрнер уже меня отпустил и снова тихонько играет. Алекс морщится. Вопрос ему точно не нравится. И я уже не ожидаю ответа, но он, видимо, пересилив себя, всё же мне отвечает: - Что ты хочешь узнать? - Ты влюблён? Алекс смотрит сначала совсем изумлённо, а после пристально и напряжённо. - Нет. И не был. Я чувствую искренность в этих словах. - Почему вы тогда вместе? Алекс снова морщится и вздыхает: – Нууу… Я для неё тоже своего рода вложение. Она верит, что я пробьюсь, и поставила на меня. И потом, ей нужен бойфренд на всяких тусовках. Такой, знаешь ли – не особо заметный, чтоб её выгодно оттенять. Я совершенно его не понимаю. - А тебе-то она на хрена? Тёрнер долго молчит, и когда я уже потерял всяческую надежду услышать что-либо, он произносит чуть слышно: – У нас неплохой секс иногда. Я же всё-таки не монах... – Ты же сам говорил, что умеешь найти подход к дамам. Вон Алисию очаровал прям на раз. Ты бы мог себе выбрать… - я запинаюсь, не зная, как мне его не обидеть, но, похоже, я уже его разозлил, потому что он поднимается резко и смотрит в сторону. – Майлз. Я не выбирал. Меня выбрали. Хватит об этом. Хочешь, пройдёмся? Ему явно не нравится наш разговор, и я тут же сдаю все позиции. - Не особо, но если ты хочешь… Пойдём. Куда? В бар или просто… Как скажешь. Он долго думает, а потом опускается мне на колени. - Ма, расскажи мне о Сицилии. Я там ни разу не был. И я рассказываю. О маленьких каменных домиках под черепичной крышей, увитых диким плющом и виноградом, о диких пляжах в маленьких бухтах, окруженных сосновой рощей и скалами туфа, где можно купаться хоть голышом. О рощах низкорослых, обсыпанных огненно-яркими плодами деревьев, о горной деревушка Савока - «столице мафии». О смуглых, черноволосых и яростно жестикулирующих вечно горластых местных, о вычурной лепнине фонтанов, фасадов домов, о «pesce spada» и пицце. Я бы мог ему рассказать о вилле синьора Гравино и о том, как Алисия учила меня в детстве плавать, но я не хочу. Не могу и не буду. Алекс внимательно слушает и смотрит на меня восхищённо. Я готов распинаться хоть до утра, видя его обожание и заинтересованность, но Господь мне не дал бесконечного красноречия, и когда я наконец умолкаю, исчерпав все свои воспоминания, Ал произносит так грустно и еле слышно: – Я бы очень хотел там с тобой оказаться. Хоть на день. Хотя бы на час. - Мы слетаем, - я удивлён его грустью. - Конечно, слетаем. Ты что? - Маа. Ты не понял меня, - Алекс прикрывает глаза и произносит как будто бы с мукой: – Я хотел бы вдвоём. Я и ты. Только ты и только я. И тут до меня доходит. Он же признался мне, что ревнует. И что мне ответить? Соврать? Я не могу. И я просто молчу. И себя ненавижу. ***** - Ал. Почему ты у нас ничего не оставлял никогда? Что изменилось? Этот вопрос я хотел задать кучу времени, но не решался. Не знаю уж, отчего. Но теперь я могу. Алекс оставил у нас все гитары и даже привёз тёплую куртку из Бромборо, шарф и ещё какие-то вещи, что теперь лежат стопками на чердаке. - Не хотел обживаться. Мало ли... Вдруг вы меня попросили бы отвалить? Я не стал бы потом возвращаться. Ни за чем, ни за что, никогда. Он пугает меня этой фразой. Она звучит как признание. Я ему тут же мгновенно верю. Он не вернулся бы. Гордец. – Если только в твоей голове появится хоть спороплазма зародыша мысли свалить от меня – ты пожалеешь об этом. Я найду тебя по-любому. Я пытаюсь шутить, но получается плохо, и я мучительно стараюсь придумать, что бы ещё сказать, чтобы его вытянуть из колеи этой грусти, в которой он совершенно увяз, но это, похоже, уже и не нужно. - Мааа. Ты же слово мне дал. Я ему верю, - Алекс мне улыбается. – Я не свалю. Я останусь, пока тебе нужен. Чёрт его побери! Я давно заметил странную вещь - когда Ал остаётся со мною наедине, манера его речи сразу меняется. Он говорит со мной, как и поёт, с явно выраженным шеффилдским акцентом. Меняет дифтонги* на долгие, длинные гласные. Опускает «th» в конце слова и начальную «h». Его речь приобретает тягучую плавность. Она обволакивает и завораживает, оплетает, как в тёплый кокон. Я обожаю его поразительно низкий голос. Он меня каждый раз удивляет. Как это юное, хрупкое, худющее тело рождает настолько не соответствующий видимой сущности звук, который так очаровывает и заставляет сердце гнать кровь, грозя на хер порвать все артерии? Он меня возбуждает. И голос. И Тёрнер. Ал, вдруг что-то почувствовав, резко садится. Отодвигается от меня и смотрит в сторону. Я вижу внутреннюю борьбу. Он явно что-то решает. А может, на что-то решается. - Майлз... Я удивлён такому официальному обращению и начинаю уже волноваться. Он явно хочет сказать что-то важное. - Я хотел спросить у тебя… Тёрнер опять умолкает, и я вижу, как тяжело даются ему слова. Чем мне помочь ему? Я не знаю. - Я давно хотел… Но боялся, что ты мне врежешь. Ал на меня не смотрит. Смотрит перед собой и сжимает длинными пальцами обивку дивана. - Я ведь не знаю…. Насколько далеко ты можешь зайти… Он опять делает паузу, и я готов просто взять и встряхнуть его. Ну давай же! Ну говори! - Ты позволишь мне взять тебя ртом? Он, не выдержав, видно, кидает на меня искоса взгляд, полный волнения и страха, но так же робкой надежды. - Только в том случае, если ты мне позволишь ответить. Он теперь смотрит так поражённо, словно увидел ядерный гриб, и понимает, что это имеет к нему непосредственное отношение, но пока не понимает, какое.