"Laguna solare"

Рождество мы решили отпраздновать дома втроём. Алисия наотрез отказалась лететь на Сицилию, мотивируя это тем, что на ближайшие три с половиной года её дом и семья находится в Ньютоне на СпрингФилд-авеню. А отца она и на Новый год повидает. Ал вообще не стремился к родным. - Брат не сможет приехать, - буркнул он неразборчиво в ответ на вопрос Алисии, вот и всё объяснение, что мы услышали. Ну а я куда от них денусь - меня никто и не спрашивал ни о чём, принимая тот факт, что я остаюсь, как само собой разумеющееся. "Ночь свечей". Чем она ближе, тем больше радостной суеты. Чопорность, отличительная черта всех британцев - куда она только девалась? Повсюду царит праздничное настроение, даже самые надменные англичане тают и забывают о королевской привычке держать лицо. А зачем? Только не накануне главного национального праздника, когда всё сияет и светится - если и не от счастья, то, по крайней мере, от праздничной иллюминации. В такие дни электричество не экономят. Даже наш маленький городок весь сверкает и переливается. Гирлянды и украшения повсюду. Что уж говорить о Ливерпуле - город сияет миллиардом огней. Мы втроём под чутким руководством Алисии украшаем наш маленький домик плющом, остролистом, омелой и можжевельником. - Будем отпугивать ведьм, - Алекс посмеивается, укрепляя гирлянду, сплетённую из веточек остролиста, над входной дверью. Он в прекрасном расположении духа, в отличие от меня. Естественно. Продрых всю дорогу на заднем сиденьи. - Ага, зачем нам приблудные - у нас своя есть... - бухчу я сердито и получаю конкретный шлёп по затылку венком, из которого во все стороны разлетаются блёстки, шишки и ягоды. Да. С Алисией не забалуешь. При всей своей видимой хрупкости удар у неё поставлен что надо, да и рука тяжёлая. Сегодня ужасный день: Алисия подписала нас с Александром на каторжные работы. Вчера я поставил багажник на крышу её мини-купера, а сегодня мы уже успели намотать почти триста сорок пять миль, съездив аж в Оксфорд. Шесть с половиной часов в дороге. Бррр! Я всю задницу себе отсидел. Ну как же! Чтобы купить ПРАВИЛЬНУЮ ёлку, нужно, наверно, достичь некоего дзена, а за ним просветления. "Appleton Christmas Barn". Почему вот туда-то?! А там, видите ли, атмосфЭра. Ну да, ну да. Ёлки, оказывается, как французский сыр, воняющий тухлыми, сто лет не стиранными носками, или как настоящий швейцарский стейк, что пропах весь навозом, должны продаваться в условиях, наиболее приближенных к естественным, потому что иначе "теряют присущий им шарм". ШАРМ, блять. Да по мне, они все одинаковые! Но с Алисией спорить почти невозможно. Это её первое Рождество в Британии, и она вся горит желанием сделать всё так, как надо, в лучших традициях Туманного Альбиона. Я её понимаю, но шесть с лишним часов… По мне, это перебор. Да и предприятие это… На парковке грязищи почти по колено. Тут на шпильках, как у Алисии, или в модельных сапогах на каблуках, как у Александра, особо и не полазаешь, поэтому всем выдают резиновые сапоги. Мне кажется, грязь здесь разводят нарочно, ну чтоб атмосфЭра была точно такая, какая надо, - пропитанная позитивом и рождественским духом, а в лужу на входе каждый час подливают воды. Ёлку ставят прямо в лужу. А чего заморачиваться? Так ближе к природе. В обычном холодном, деревянном, усыпанном грязным сеном сарае я сразу же глохну от визга детей. Ну конечно, тут же всё сразу - и ёлочные игрушки на полках, и два оленя, живых, рогатых... Дети реально бьются в истерике, и через десять минут меня начинает укачивать, а Алисия с Алексом всё продолжают и продолжают разглядывать, увлечённо тыкая пальцами в игрушки на полках. Я не выдерживаю и сбегаю. Хватит с меня этого "подлинного единения с рождественским духом". Всю дорогу сюда я слушал бесконечную болтовню моей синьориты о том, как она планирует украсить наш дом, о британской традиции украшать ёлку в три цвета, о том, что обязательно нужно сделать Кристингл из апельсина... Ну, типа, это когда апельсин вычищают и суют внутрь свечку, и эта штука символизирует «круглый мир», а свеча в апельсине освещает путь, словно любовь Господа. Бла-бла-бла. Апельсин вроде как украшают ленточкой красного цвета (символ крови Христа) и четырьмя палочками, направленными во все стороны света. Охренеть как интересно, как она его собралась вычистить изнутри?! Вот вопрос. Я так понял, что апельсин должен быть целым, что ли... Неважно. Дальше по списку: что нужно не забыть прикупить красно-белых карамельных конфет "candy cane" в виде трости, что просто необходимо испечь Christ’s Bread и Christmas Pie - пирог с предсказаниями, и о том, что кому из нас троих может достаться - монета, кольцо, боб или пуговица (на слове "кольцо" Алисия машинально делает паузу, и я её замечаю)... О том, как мы будем делать рождественский пудинг, потому что мы же члены одной семьи, и мы обязаны сделать это втроём (что меня умилило и очень растрогало на самом-то деле). О "Yule log" - святочном, бля, полене, что, слава деве Марии, меня, как «главу нашей семьи» (Тёрнер хрюкнул на этом месте, а я думал, он дрыхнет, но, видно, ошибся) уж не коснётся никаким краем: что я, совсем идиот - с деревом разговаривать, как с живым существом, и поливать его мёдом, вином и зерном посыпать! По мне, так свеча, заменившая это полено - самое то. И искры мне не упёрлись. Не хватало пожарища в доме... О "Christmas Cracker" - хлопушке, положенной каждому, с конфетти и сюрпризами. О Матерь Божья... Я так устал её слушать. Она знает о Рождестве больше, чем я. У нас с моим стариком всё было проще. В час дня мы садились за стол, на котором были продукты из супермаркета - те, что уже были готовыми, и их было необходимо лишь разогреть, - сидели часа два и разговаривали обо всём, что приходило в голову, но больше молчали. После того, как отец выпивал пару кружечек тёмного эля и пару стаканчиков скотча, рождественский обедо-ужин считался оконченным, и я сваливал к стае. Лет до десяти меня в нашей квартире на Камберленд-стрит посещала милая женщина миссис Пауэлл, гувернантка, казавшаяся мне тогда достаточно пожилой леди с большим, добрым сердцем, знавшая кучу народных сказок и колыбельных, и старавшаяся передать мне то восхищение родной культурой, которое ощущала она сама. Она долго пыталась привить мне тот самый Дух, и лет до шести я действительно верил в Отца Рождества - так изначально у нас в Британии называли доброго бородатого дядьку-волшебника в зелёных одеждах, разносящего детям гостинцы. Это теперь-то я знаю, что переменой костюма и имиджа Father Christmas обязан американцам, точнее, компании «Кока-кола», а тогда я в него ещё верил. Может, однажды миссис Пауэлл опоздала, а может, я раньше встал, но когда я, выпутавшись из-под одеяла, вбежал в пижаме в гостиную, я застал её насыпающей сладости в мой носок, за неимением в доме камина подвешенный на крепёж под репродукцией картины с морской баталией Ричарда Райта - как сейчас помню, «Битва в заливе Киберон двадцатого ноября тысяча семьсот пятьдесят девятого года». Мы посмотрели друг другу в глаза и, очевидно, она что-то увидела в моём взгляде... Больше она не рассказывала мне сказок, а я не вешал носок. А в десять лет папаша решил, что я достаточно самостоятельный, и миссис Пауэлл приходить перестала. Что уж тут про ёлку говорить. А нам ещё наряжать её... Чёрт. ***** Ёлку я ставлю быстро. Это оказалось совсем несложно: Алисия прикупила подставку в виде деревянного ведёрка с держателем внутри - воткнул ствол, нажал на педаль и стоит, как влитая. Алекс заботливо налил внутрь ведра водички. Хозяйственный. И теперь мы наряжаем дерево. Ну как наряжаем - я подаю им шары в хаотичном порядке, а Алисия чуть не дерётся с Тёрнером, отстаивая свою точку зрения на единственно верное положение данного шара именно вот в этом месте на ветке. Это какой-то неконтролируемый выброс перфекционизма в неразбавленном виде. Они выдирают друг у друга шары, толкаются и пихаются, ругаясь при этом, как портовые грузчики с доков. Я над ними смеюсь от души. Мне оказана честь присутствовать и даже участвовать в исторически важном событии - в муках рождается "золотое сечение ёлки". Фибоначчи расплакался бы от восторга. Но вот наконец Александр воодружает на макушку звезду, и мы с чувством выполненного долга отходим от дерева. Алисия с Алом придирчиво разглядывают дело собственных рук. Вроде всё их устраивает. Слава Деве Марии. - Ладно, мальчики. Я поеду на мойку. Думаю, что там задержусь. Ну конечно, она там задержится - мини-купер после стоянки на ферме Hengrove словно стадо коров обосрало! Алисия одевается, я иду её проводить. Тёрнер тоже подходит, встаёт почти рядом, но чуть позади. - Вернусь, наверное, через час или чуть больше... - моя королева вдруг застывает в дверном проёме и оборачивается. Смотрит на нас очень внимательно, переводя взгляд с одного на другого. - Пожалуй, я прогуляюсь по магазинам, - произносит синьорита Гравино задумчиво. - Буду часа через четыре. Никак не раньше. И она уплывает, неся себя гордо и величаво, словно парусная мегаяхта «Asahi». Мы смотрим ей вслед. Алисия не оборачивается. «Четыре часа», - бьётся, пульсирует у меня в голове, отмеряя секунды. Моя королева дала нам с Тёрнером время побыть наедине. Не девушка – ангел, мадонна!.. Алисия коротко нам сигналит и выезжает на трассу. Я закрываю дверь и мгновением позже с силой впечатываю, ударяя лопатками, Алекса в стену, ладонями обхватив его шею, затылок и скулы. Мне сейчас не до нежностей совершенно. Я знаю, что делаю ему больно. И я хочу сделать больно. Это иррациональное чувство ему вот хоть так отомстить за ту муку, что я испытал в те часы, что провёл в одиночестве за столом в нашей кухне, сжигает меня изнутри. С той самой ночи, когда я уснул с его головой у себя на груди, переплетя наши руки и ноги, прижимая к себе его обнажённое, жаркое тело, у нас так и не случилось возможности уединиться. И вот я дорвался. Он в моей власти, и он это знает. Ал не противится. Он меня обнимает и тянет к себе, но я не даюсь. - Ты обещал мне кое-что, - шепчу я ему в приоткрытые в явном призыве тонкие губы. - И больше я ждать не намерен. Алекс мне улыбается. Он издевается надо мной. Он смеётся. Вон и глазища прикрыл, словно в блядской истоме. Я забираю в себя чуть поддёрнутые в полуусмешке красивые нежные губы. Все целиком. Толкаюсь в него языком. Его очередь задыхаться, чувствуя мою страсть и желание. Пусть так и будет. Я отгибаюсь вниз и назад, заставляя его за собой потянуться, а потом снова вбиваю его в стену лопатками. Делаю больно, нарочно - я же тут главный, я доминант, я тут буду решать, - но он плавит меня, отвечая... Сучья бестия. Я покорён. Всё, что он хочет. Всё для него. Он дыхание. Каждый мой поцелуй делает Алекса Алексом. Он словно песня, которую мне не допел, что скользит, извиваясь, меж моих пальцев. Он - судьба. Он мой вздох, самый последний, какой бы я захотел сделать, прежде чем сдохнуть. - Маа, - шепчет он, оторвавшись от меня, – я хочу переехать. Ну, насовсем. Ты же не против? НЕ ПРОТИВ?!! Он точно решил из меня сделать овощ. Я чувствую, что скоро буду ходить за ним, как собака, нашедшая своего господина, патологически веря в то, что он единственный в этом мире и предназначен лишь мне. Я рычу, как животное, и прижимаю его снова к стене. Наверное, ещё немного, и я сверну ему шею и задушу поцелуем, но я не могу себя удержать. Александр меня понимает. - Пойдем?.. Я, конечно, иду. Я иду за ним на чердак, где сдираю с него его модные глупые шмотки. Вытряхиваю из синих брюк с высоченной талией, в которых он (ну, по мне) уж чересчур походит с виду на девушку (все на ферме таращились на него целый день), и срываю рубашку. Оставляю только шейный платок. Не могу удержаться, он слишком ему подходит - прямо делает его обворожительным и нестерпимо желанным. Алекс голый, - лишь в этом кусочке ткани, - и мой. Я валю его на наше лежбище и судорожно раздеваюсь. Он смотрит так, что мои руки готовы ткань разодрать и вырвать к херам всё, что мешает мне раздеваться. Глупые пуговицы на джинсах, ворот футболки. Я падаю на него, словно в небо, где, точно знаю, у меня вырастут крылья, подхватят меня, и я стану свободным и буду счастлив и горд. Я целую его, не разбирая особо куда - в шею и в сгиб локтя, в грудь и живот, что пульсирует спазмом, бёдра и пах... Я целую ему колени. Я разбиться готов и растечься по этому телу, покрывая его собой. - Александр. Алекс. Ал... - я шепчу его имя куда-то в подмышку. – Ты с ума меня свёл. Ты сама неприкрытая, сука, жестокость. Дай мне. Дай! И он поворачивается и застывает под этим моим нестерпимым напором. Я забираю его в себя. Ох! Это ни с чем не сравнится. Он пахнет свежескошенной травой, пахнет хвоей и, блять, свободой. Я от него одурел моментально. Я соврал бы, сказав, что это нормальное для меня ощущение – чувствовать твёрдый, гладкий и одновременно мягкий и нежный член парня во рту. Нет. Это совсем для меня непросто. Совсем не естественно, но это же Алекс. Мой Алекс. А он вздрагивает и выгибается каждый раз, стоит мне взять его глубже. Стонет так тихо, что я еле слышу. Ахает и трудно прерывисто дышит. Он наслаждается мной, а я им. Никогда, никому я не стал бы…. А его я хочу. Сам хочу, и это какая-то дикость. Кажется, я готов и на большее… Глажу его очень нежно, боясь напугать. Он выгибается, словно кончить готов. – Маааа! Отпусти! Отпусти меня, Маа! - слышу я полный мучительной боли почти вскрик, но я не перестаю делать то, что делаю. Алекс кончает. Не может меня оттянуть от себя, хоть и очень пытается. Пальцы проскальзывают в волосах. Так и знал, что идея подстричься была однозначно и изначально хорошей. - Майлз! Ну зачем ты?.. - он смотрит встревоженно и жутко напуганно. Вот же…. Я даже слово не подберу. Я хотел, и я сделал, что сделал. Всё. К чему тут разбираться? А он испугался. Балбес. Мой балбес. Мой бро с сияющими из-под волос глазами.