"Laguna solare"

Алекс, естественно, слышал наш разговор. Сложно бы было его не услышать, но он никак это не комментирует. Мы поднимаемся в дом. На кухне Ал одним махом и из горла допивает разом вчерашний ликёр и посматривает на меня с непонятным мне выражением. - Что?? Я должен был промолчать?! Лучше свалим отсюда к херам! - я не выдерживаю. Я разозлился и в запале пинаю угол дивана. Меня бесит вся эта ситуация. - Я никогда не думал, что это будет парень… - тянет задумчиво непонятную фразу мой больше чем бро и разглядывает меня, наклонив голову набок. Этой ночью мы почти и не спим. Ал берёт меня, выцеловывая из сна. Раз за разом. Всю ночь. Он словно боится, что я пропаду, и больше у нас ничего и не будет, и каждый раз - будто последний. Это пугает меня, но в том состоянии полнейшей безудержной эйфории я ничего не могу спросить. Мозг отключился. Стал мягким и тягучим, как патока. Алекс делает со мной то, что хочет. А он хочет и хочет. Простыни точно в стирку с утра. Только с рассветом, когда я слышу перезвон колоколов на колокольне церкви Святого Ангела, разносящийся далеко и печально, Ал обхватывает меня крепко руками, упирается лбом в мой подбородок и вроде бы засыпает, дыша жарко мне в грудь. А я уснуть не могу. Всё раздумываю над тем, что он мне сказал. «Я никогда не думал, что это будет парень…» Что он имел в виду? Он что, мне признался?? Признался в... любви?? Ал особо не заикался о чувствах. Словно это было ему неинтересно. Было лишним, ненужным. Но этой фразой он так много сразу сказал. Он меня любит? Как такое возможно?! Меня? Да за что?.. Александр Дэвид Тёрнер. Поэт. Музыкант с талантом от бога. Фронтмен группы, по которой, я в этом уверен, вслед за The Smiths и Oasis будут изучать историю музыки. Что ему я? Зачем? Я не талантлив, не музыкален и, возможно, и не особо умён. Не тусовщик. Я не его круга. Я обычный, а он так сказал… Я, наверно, ошибся. Неправильно понял. Точно, ошибся. Но его руки, даже во сне так крепко и жадно меня обнимающие… И улыбка, которой он засиял мне в ответ… Ровно в восемь, когда я только-только, незаметно для самого себя, всё же наконец провалился в сон, меня будит звонок. Алисия. Голос звучит сухо и зло. - Буду у вас через сорок минут. Поднимайтесь, - и она сбрасывает вызов, не попрощавшись. Моя королева выглядит плохо. Видимо, не только мы с Александром не спали ночью. Она как-то осунулась и будто бы похудела. Под жгущими нас адовым пламенем и чернотой глазами - серые тени. Мы с Тёрнером, не сговариваясь, садимся на заднее сиденье мини-купера. Рядом с Алисией сесть никто не рискнул. Не сегодня. Моя девочка едет молча и сосредоточенно. В машине стоит мёртвая тишина. Я не рискую начать разговор. Пусть она сама это сделает, когда сочтёт нужным. Только приехав в нашу лагуну, выйдя из автомобиля и хлопнув с размаха дверцей так сильно, что я испугался того, что машинка развалится, Алисия наконец разжимает всю дорогу сжатые тонкой чертой полные губы. – Я говорила с отцом. Вернее, с родителями. - Что? О чём?! - произносим мы с Тёрнером в унисон. - Я сказала, что на ужин вы не придёте. Майлз обгорел и валяется дома с температурой под девяносто*, а ты, - она переводит больной взгляд на Алекса, - как добрый самаритянин, ухаживаешь за лучшим другом. - Он не поверит, - произносит тихонько, но убеждённо Ал. - Он и не поверил. Отец проницательный человек и очень умный. Но это неважно. Важно то, что поверила мать. Я соблюла приличия. Алисия шумно вздыхает, словно собирается с силами, и продолжает, не глядя на нас: - Майлз. Я знаю тебя целых тринадцать лет. За эти годы ты не солгал мне ни разу. Когда ты не хочешь мне врать, ты молчишь. Но если ты всё же мне отвечаешь, я всегда точно знаю, что у тебя просто нет выбора… – Алисия делает долгую паузу и хмурит брови. Я физически чувствую, как тяжело ей даются слова. - Я долго думала над тем, что ты сказал. Очень долго. И я поняла, что, наверно… возможно… ты прав. Ну, по крайней мере, ты думаешь, что ты прав… - Мы оба так думаем, - шепчет Тёрнер. Но Алисия ТАК хлещет по нему с размаху яростным взглядом, что он, похоже, язык прикусил. - Что бы вы там ОБА ни думали, он мой отец!! Не желаю больше этого слышать! Майлз... - Алисия переводит свой взгляд на меня. За доли секунды в нём всё изменяется разом. Теперь в нём тоска и тревога вперемешку с мучительной болью. Алисия долго-долго не произносит ни слова, и я не решаюсь прервать это затянувшееся и ужасающее молчание. Я вижу в её глазах отчаянную внутреннюю борьбу, изнуряющую её и съедающую изнутри. Наконец она всё же решается. - Майлз, - голос её дрожит, словно она жутко хочет прямо в это мгновение разрыдаться, но сила характера не позволяет ей это сделать. – Когда я сказала, что вы не придёте, он ТАК на меня глянул… ТАК посмотрел… Я видела только раз такой взгляд… Так он смотрел на адвоката Пабло Маффео Гедза, когда тот отказался продать отцу виллу. Алисия судорожно вздыхает и сжимает кулаки до побелевших костяшек. - Мы останемся здесь до вечера. Я звонила в аэропорт. Нет билетов ни на сегодня, ни на завтра. Нет частных вылетов. Чёрт их всех побери!! – Алисия с силой бьёт себя кулаком в ладонь. – Наш рейс самый ближайший. Ещё целых три дня… Ладно. Вечером будьте дома. Не шляйтесь по городу. Я попробую с ним поговорить… День проходит безрадостно. Мы даже толком не разговариваем. Даже вино не поднимает нам настроение. Алисия пытается читать книгу, но я не замечаю, чтобы страницы хоть раз перелистнулись. Тёрнер много и долго плавает, словно впрок набирая море, ну или хочет остаться один. Я лежу и смотрю в высокое яркое небо и думаю обо всём. Об Алисии. Что она скажет отцу? Как ей будет херово, и как херово сейчас. О том, что она опять за всех нас всё решает. О том, что только она и может всё разрулить. О том, что сейчас чувствует Ал. О том, что может сделать Гравино. А он многое может. Пошлёт незатейливо капо, и Тёрнера элементарно усадят в машину и заберут. Никто и не пискнет. Здесь местные знают, кто хозяин, да и владелец их городка. О том, что сейчас только присутствие рядом Алисии - гарантия безопасности Алекса. О том, что, возможно, нам лучше на три дня свалить из Ликаты и спрятаться где-нибудь в деревушках на побережье, и о том, что это уже делать поздно. О том, что я ни черта не могу. Я не Рэмбо. И о том, что буду делать, если всё же Альберт на что-то решится… Все эти мысли взрывают черепную коробку, но я не могу не думать об этом. ***** Вечером мы сухо прощаемся. Моя королева, бросив на нас испытующий взгляд, уезжает. Ал молча и предсказуемо направляет себя в подвальчик соседнего дома. Выбирая ликёр, хрипло хмыкает, потрясая бутылками: – Да здравствует анестезия! - и салютует мне. Я только морщусь. Мне больно. Он знает это. Мне страшно. Он это знает. Пир во время чумы? Так? Так! Войдя в наш дом, Тёрнер сразу направляется в душ, но меня с собой не зовёт. Сегодня меня не ждёт распахнутая в откровенном призыве дверь. Его долго нет, и когда я уже начинаю нервно выписывать круги по нашей кухне и гостиной по совместительству, он наконец появляется, но на меня не смотрит. Ал босиком. Бёдра обёрнуты полотенцем. Я удивлён – откуда такая застенчивость и к чему такой всплеск пуританства? Или он так даёт мне понять, что сейчас не заинтересован? Александр поднимается в спальню, и мне ничего не остаётся, как сменить его в душе, чтобы по-быстрому смыть с себя соль и песок. Когда я выхожу, вижу Алекса, сидящего на диванчике. Поза его расслабленна и спокойна. Видно, он что-то решил для себя. Ал, положив изящную ногу, обутую в элегантную туфлю, на ногу, рассеяно курит. Он в своей невозможной парадоксальной лиловой рубашке и серых брюках. Идеально уложенные влажные волосы блестят. Я застываю от неожиданности на пороге, засмотревшись на его тонкий благородный экзотический профиль. Тёрнер медленно выдыхает тонкую струйку дыма и как-то лениво ко мне оборачивается. Массивный перстень от Buccellati, подаренный мной на Рождество, который Ал почти никогда не снимает, сверкает, ловя лучик света и возвращая его яркой искрой. - Маа… - тянет он моё имя словно бы даже капризно. – Собирайся. Одень то, что я положил на кровать, и побрейся. Мы идём в ресторан. - Не самое лучшее решение, тебе не кажется? Алисия… - я порядочно разволновался. - К ЧЁРТУ всё!! – Тёрнер не даёт мне договорить. Вот теперь он разозлился нешуточно. За мгновение как будто бы озверел. Яростно тушит в пепельнице только недавно начатую сигарету, ломая и растирая её в прах. - Семь месяцев - СЕМЬ!! - я мечтал побывать с тобой на Сицилии. Никому и ничему не позволю мне всё испоганить. Иди! Собирайся! Он опирается с силой ладонями о согнутые теперь колени и нагибается чуть вперёд, пристально, зло смотря мне в глаза. В них отчаянье и решимость. Тёрнер упёртый. Упрямый засранец. Он точно не передумает, и я, лишь вздохнув, иду одеваться. Сицилийцы едят не для того, чтобы жить, а живут для того, чтобы есть. По традиции, ужин на острове начинается со специальных закусок antipasti - это брускеты с различной начинкой, маринованные анчоусы, отварная треска, запечённый лук, фаршированные оливки, белые грибы, вяленые помидоры… Алекс придирчиво изучает меню. Он сам выбрал этот совсем небольшой ресторан с видом на море. Ресторанчик не на самой набережной, а парой ярусов выше, но он с площадкой, вымощенной серо-коричневой каменной плиткой и огороженной низким каменным ограждением, что совсем не мешает нам наслаждаться видом. Можно было бы и зайти внутрь, но Ал не захотел. Вежливо-сдержанный молодой симпатичный regazzo проводил нас к нашему столику. Их тут с десяток, но народу не очень много - неудивительно, достаточно посмотреть на цены, но Алу, похоже, насрать. Столы небольшие, квадратные, у каждого по четыре плетёных, весьма удобных, как оказалось, кресла. Серые льняные скатерти. Над каждым столиком - свой аккуратный навес из ткани на деревянных каркасах, подвешенных на тросах. Мило. Уютно. Дорого. Мы уселись напротив друг друга. Я чувствую себя скованно. Немногочисленные посетители нас разглядывают - некоторые откровенно, другие кидают взгляды исподтишка. Мы с Тёрнером явно тут всех заинтересовали. Неудивительно. Мы та ещё странная пара: Ал в непонятной херне с рюшками на груди, я - в его привезённой в ручной клади рубашке. По мне, она просто чудовищно пидорская. Она, словно знамя или форма, точно и явно указывает на принадлежность или род войск. Шёлковая, с бело-чёрно-коричневым тонким узором, как на шкуре леопарда, или как мелкие брызги в ручье, или как пятна на коже питона... Рубашка без пуговиц, с косым отложным воротником и глубоким, ниже ямки между сосков, вырезом-щелью. Мне в ней стыдно и некомфортно, но Тёрнер был неумолим. - Что такое primi piatti? Ни черта тут не разберу. Тяжело продублировать на английском? Всё же он признан международным... - Алекс явно капризничает. - Primi piatti - это первые блюда, – я забираю из рук Ала меню. - Позволь, лучше я. Алекс дуется, но послушно передает мне главенство. Я перевожу. - Паста с сардинами и фенхелем, паста с баклажанами и рикоттой, паста с чернилами каракатицы под чесночным соусом, паста с подсоленным творогом и баклажанами, спагетти с кедровыми орешками и анчоусами, бобовый суп, ризотто и тортеллини... Что будешь? В итоге мы заказываем одинаково. Арачини с фисташками (рисовые шарики с сыром и фисташковым кремом, жареные в кляре), Pasta con le Sarde a Mare, фаршированную каперсами и сыром рыбу-меч и знаменитый сицилийский десерт (dolci) - трубочки с кремом канноли, и кофе, конечно. - Паста «кон ле сарди а маре», – читает задумчиво Алекс меню. - Причём тут сардина? - Название блюда предполагает присутствие в нём этих рыб, - я ему улыбаюсь, но не встречаю ответной улыбки. - Но, по мнению весёлых сицилийцев, они остались в море, – продолжаю я уже машинально. Этой ночью Ал словно болен. Он позволяет мне о себе позаботиться. Ликёр так и остался нетронутым, но Ал словно пьяный. Его явно ведёт. Глазища блуждают по сторонам. На меня он не смотрит, и мне от этого больно, словно я его предал. Я укладываю его аккуратно в спальне на нашу кровать, прямо в одежде, и снимаю с него обувь. Заползаю, нависнув, сверху. Ал отворачивается. Он подо мной. Я поначалу едва прикасаюсь губами к его скулам и лбу. Целую его невесомо и нежно - так нежно, как только могу. Он меня не обнимает. Руки Ала лежат на подушках, словно у него нет больше сил ни на что. Я целую бархатистую кожу за острым ухом. Шею, скулу, подбородок... Ал вновь отворачивается, мне подставляясь, но всё равно не обнимает. Он мне отдаётся, но словно бы безучастно. Я опускаю взгляд на его грудь под рубашкой и вдруг вижу, подняв взгляд обратно, намёк на полуулыбку. Ал закусил губу и смотрит так, что я понимаю – сегодня он весь для меня. Нависаю над ним и впиваюсь взглядом в его спокойное и разнеженное лицо. Как он красив. Как желанен. Как он податлив. Он прикрывает веки... Я забываю вдруг обо всём. Я наслаждаюсь видом. Нагибаюсь всё ближе и ближе, и Александр вдруг открывает глаза, и я, содрогнувшись от этого взгляда, снова медленно, чувственно целую его в лоб. Он слишком красив сейчас. Слишком неприкосновенен. Осторожно забираюсь рукой ему под рубашку. Впалый живот принимает ладонь, словно так было всегда. Словно не может быть по-другому. Моя ладонь и живот Алекса Дэвида Тёрнера - это единое целое с создания мира. Единственно правильно и нерушимо. Я целую его, медленно наслаждаясь вдруг вздрогнувшими трепетными губами. Улыбаюсь ему так благодарно, как только могу, и снова целую в нежную, но чертовски сильную шею. И когда я опять над ним нависаю, чтобы видеть, чтоб рассмотреть, он вдруг обнимает меня. Ведёт, с силой сжимая пальцы, по моему плечу, а после по предплечью. Стальной хваткой сжимает кисти моих не маленьких и не особо-то слабых рук, а потом его руки воина из тяжёлых тисков превращаются в руки призрака, привидения, руки из сотканных осенних шелковых паутинок, и он приобнимает меня за бёдра и тянет тихонечко на себя. Я не могу больше сдерживаться. Желание накатывает и накрывает меня, как ударной волной от взрыва тысячи солнц, и я наконец-то впиваюсь в его приоткрытые губы. Ал стонет мне в рот словно бы жалобно. Он будто просит меня себя защитить?.. Но поцелуй его жаден, и я чувствую, как моя страсть, бурлящая огненной магмой внутри, переливается раскалённым потоком пылающей лавы и наполняет желанное тело, что выгибается подо мной. Мой поцелуй возбуждает Алекса, я это чувствую. Я это вижу. Он резко перестаёт быть безучастным и отстранённым. Толкается мне навстречу, сплетая свой влажный язык с моим. Мы поднимаемся на колени, не разрывая упоительный поцелуй, и судорожно раздеваем друг друга. Теперь Ал уже не укладывает своё стройное тело набок для близости. Александр жмётся ко мне гладкой грудью, и это решительно сводит с ума. Это слияние Я и ТЫ в МЫ, когда в высшей форме отношений это МЫ трансформируется, перетекает в единое целое – множество переходит в единство. Чистое и простое чувство, наполняющее существование значимостью и достоинством. Эта игра двух тел и двух душ превращает плотское удовольствие в спонтанный акт любви и уникальный опыт единства. Это неповторимые энергетические вибрации, охватывающие одновременно тело и душу. Близость с ним возносит меня над реальностью в исступлении и восхищении. Быть с ним... быть в нём - высочайший восторг, он изменяет сознание, заставляя меня потерять ощущение времени и реальности. Я чувствую, что нахожусь только здесь и только сейчас в нереально чувственном сосредоточении. Ничего не существует. Лишь он. ***** Ровно в восемь меня будит звонок. Ал безмятежно сопит, уперевшись щекой мне в левый сосок и обнимая за плечи. - Я говорила с отцом, - слышу спросонья, мало что соображая, хриплый, уставший, болезненный голос Алисии. – Я думаю, всё уладилось. Алексу ничего не угрожает. Отдыхайте. И она, снова не попрощавшись, сбрасывает вызов. Я тупо смотрю в потолок. Что же она сказала ему? Алекс спит, и я лишь сильнее его обнимаю. Прижимаю к себе, словно скряга сокровище, ближе к сердцу. Я верю Алисии. Я безмерно ей благодарен. Как хорошо никуда не спешить. Как потрясающе знать, что ты не опоздаешь при всём желании не торопиться. Как волшебно чувствовать это телом, и духом, и мозгом, знать точно. Нет будильникам. Нет звонкам от Алисии. Она затерялась. Сначала сама отключилась мгновенно, и после нескольких звонков я просто махнул рукой. Алекс спал долго, тихонько посапывая, а я его не будил. Всё же вчера он умаялся, и я был тому причиной. Гордый собой, я улыбаюсь умиротворённо и счастливо. Нас ожидает хороший день. Я это знаю. Мирная, безмятежная, буколическая прогулка, очищающая тело и душу. Вдали от города. Нас ждут живописные виды и разбросанные вдоль тропинок, поднимающихся по склону холма, многочисленные церквушки. Нас гостеприимно встретит одно из самых красивых мест провинции Агридженто. ***** Мне не нужно смотреть на часы, когда утром я слышу звонок. Голос Алисии на удивление спокоен и даже мягок. - Разбудила? - она вроде как улыбается. - Угу, - мычу я информационно. - Чем вчера занимались? - Алисия явно продолжает улыбаться в телефонную трубку. - Гуляли весь день по окрестностям. - Устали? - Немного. - На пляж? Удивительно, но Алисия в этот раз интересуется нашим мнением. - Спрошу Алекса и перезвоню. Пойдёт? Не думаю, что Алисии будет приятно услышать, что в восемь утра Тёрнер так близко ко мне. А конкретнее, традиционно сопит у меня на груди. Я уже окончательно привык спать на спине, не меняя позы. Конечно, Алисия знает, что это так. По-другому и быть не может, но зачем её лишний раз огорчать? - Договорились. Я жду, - и моя королева даёт отбой нашей беседе. Всё словно вернулось. Стало как раньше. Моя девочка, выпорхнув из машины, приветливо нам улыбается и награждает каждого кокетливым поцелуем. Алекс садится вперёд, рядом с ней. Всю дорогу до пляжа он делится с ней восторженными впечатлениями, не умолкая ни на минуту. Рассказывает ей, словно она никогда там не была, о маленькой Церкви Богородицы Помпейской, что возвышается на площадке в скале, доминируя над городом и над морем. О картине, что хранится внутри, с изображением Девы Марии Розарии с младенцем и святыми работы Джованни Каммарата. О кладбище капуцинов и о византийской церкви, целиком вырезанной в скале, что его потрясла. Об изумительной красоты панорамном виде, которым мы долго любовались с площадки. Алисия слушает, не перебивая, лишь иногда кивая ему поощрительно. - Далеко же вы забрались, - произносит она, когда он умолкает. – К вечеру, наверно, вернулись? И Ал лишь кивает в ответ. В лагуне я пользуюсь первым же удобным моментом, когда мы остаёмся с моей девочкой наедине, чтобы задать мучающий меня вопрос: - Что ты сказала ему? Алисия читает книгу. Сегодня страницы она перелистывает. Она неспеша отрывает свой взгляд от книги и переводит его на меня - в нём уверенность и спокойствие. - Неважно, что я сказала или что сделала. Важен лишь результат. А он таков – Алексу ничего не грозит. Тебе не о чем волноваться. - Нет, Алисия. Ты не права, - говорю я ей убеждённо. – Ты моя будущая супруга, а он мой будущий тесть. Мне важно знать, что случилось. Что произошло между вами. И, видимо, моя решительная уверенность заставляет Алисию передумать. Она молчит какое-то время, задумавшись, но потом произносит: - Он сидел за столом в своём кабинете, и я сказала, что мне нужно с ним поговорить. Он сделал приглашающий жест, и я села напротив. Он молчал и меня не торопил. Дал собраться с мыслями. Я сказала: "Отец. Ответь мне на один жизненно важный вопрос. Твой ответ будет многое значить." Он лишь кивнул заинтересованно. "Ты меня любишь?" Его брови в изумлении изогнулись. Я никогда не задавала ему этот вопрос, и он сразу напрягся: "Что случилось?" Он сразу понял, что за этим вопросом что-то стоит. Я повторила: "Ты меня любишь? Я знаю, что ты хотел сына, но так уж случилось, что я твой единственный ребёнок. Я твоя наследница и продолжательница дел, я в курсе твоих планов на моё будущее после окончания учёбы. Отец. Я люблю тебя и уважаю. А ты? Скажи мне правду. Какой бы она ни была, моё отношение к тебе она не изменит." Он помолчал какое-то время и наконец мне ответил: " Ты права. Я хотел сына. Я хотел сыновей, но как только я взял тебя на руки, понял, что ты моя часть, мой ребёнок, моя плоть от плоти. Алисия Альберта Гравино, я клянусь, что люблю тебя. А теперь расскажи, что случилось." "Тёрнер", - я как со скалы шагнула. И он окаменел. Он застыл, словно статуя из мертвого мрамора, и я испугалась. До жути, до самых кишок. Я подумала, что потеряла отца... И Алисия вздрагивает и закусывает с силой губу. Долго молчит, глядя в море, но потом продолжает: - Майлз. Он сразу понял, о чём я, но он мой отец. Я не дала ему утонуть в унижении, и я продолжила говорить: "Алекс мой друг. Я люблю его. Он лучший и, возможно, единственный друг Майлза, и я хочу видеть его на собственной свадьбе. Мы пригласили его. Он будет другом жениха, и ему тоже нужно будет пошить костюм..." Он меня понял. Мы же с ним оба Гравино. Понял, что я хотела сказать ему на самом деле - что я знаю о нём, что даю ему шанс не потерять лицо и не потерять дочь... – Алисия шумно вздыхает, отмирая, выходя из этого состояния напряжённости, в котором она застыла. - Отец посмотрел на меня долго и очень внимательно, а после кивнул: "Будет ему костюм. Пусть снимет мерки." На этом наш разговор был закончен. Мы друг друга поняли и договорились. В тот раз моя королева смогла нас спасти.