Intoxicated by you

      — Тэ-э-э… не оставляй меня.— День рождения неизвестного парня, прошел для Чимина незаметно. Напившись почти сразу, он устроил себе персональное веселье: станцевал на столе, «чуть не сжег себе мозги кальяном», как он сам выразился, и успел подкатить к какому-то парню, которого благополучно забыл через 10 минут. А сейчас пьяное тело танцовщика висит на собирающемся уходить друге, как осьминог, крепко присосавшийся своими присосками.       — Чимин, отцепись, я не могу надеть кроссовок, — отдирает крепкие щупальца, но безуспешно, — он уже ждет меня 20 минут, если свалит, я буду убивать тебя каждый день самыми изощренными способами за просранный шанс.       Щупальца отлипают и висят лапшой по обе стороны от шатающегося тела.       — Я тут не знаю никого, с кем мне пить. — Все странным образом кружится в глазах парня, которые он усиленно таращит в угол шкафа, не понимая, почему тот движется на него. — Что я буду без тебя делать?       — Я позвоню Намджуну, он заберет тебя. Хватит на сегодня алкозабегов. — Тон светловолосого жесткий и невозмутимый, он, конечно, первый в списке любителей оттянуться, но неожиданно наметившееся свидание встает в приоритет.       Чимин молча кивает, но только поднять голову обратно не может, слишком тяжелая, как и руки, будто базуки, и ноги, и мысли…       — Эй! Не спи!       Тэхен встряхивает стоя засыпающего пьяницу и ведет того освежиться в ванную. Ледяное умывание и нещадящий «массаж» лица вроде помогают, взгляд яснее становится, «я в норме» звучит очень убедительно, но стоит отпустить руку, и пизанскую башню заносит в бок. Ждать пока бочка спиртного выветрится из этого товарища, у Кима совершенно нет на это времени. Он выводит Пака на улицу и, увидев подъезжающую к подъезду машину Намджуна, отправляет того к ней, а сам бежит в другую сторону, спеша к тому, кто уже заждался.       Чимин развязной походкой направляется к подъехавшей машине и стучит в водительское тонирование окно. Стекло плавно опускается, и без того интересное выражение лица танцовщика сменяется преувеличенным пьяным удивлением.       — Опа… — Он разводит руки в стороны, но тут же хватается за дверь, чувствуя отсутствие координации.       — Чон-говнюк собственной персоной! А что это мы тут делаем? Выгуливаем подстилку? Где она там? — Почти по пояс залезая в водительское окно, пытается разглядеть в темноте девчонку, но водительская рука выпихивает любопытную голову обратно. — Э-э-э! Фрщу-у-у, — пытается свистеть, но выходит лишь слюнявый фонтан, — пассажир! Выходите оба!       Дверь открывается, из машины выходит черная грозовая туча, из глаз которой молнии летят, похожая на Чонгука. Да он сам напросился забрать его вместо Намджуна, но такой вот пьяный Пак бесит сильнее, чем Пак недотрога. Он хватает его за шкирку и впихивает на пассажирское сиденье, пристегнув ремнем.       Первые минут пять Чимин старательно громко сопит и кусает язык, сдерживая словесный понос, что так и хочет вырваться из его уст. От тепла печки парня снова развозит, как от новой порции алкоголя. Дно подмывает, и тут он уже не в силах молчать.       — Ну и почему ты не сказал, что улетаешь? — Сердито-пьяное лицо поворачивается к водителю, который старательно не смотрит в его сторону. — А знаешь, мне было все равно! И сейчас все равно и всегда будет все равно. — С каждым словом тело сбоку придвигается все ближе, грозясь задушить Чонгука ядовитыми алкогольными парами, чуть ли не режа себя ремнем безопасности.       — Да, я понял, — немного отстраняется, не отрывая глаз от дороги, — по историям твоим и постам.       — Что-о-о-о? Пф-ф… думаешь, это для тебя было? — Отстранившись, Чимин закидывает ногу на ногу и одну руку за спинку своего сиденья, чувствуя себя мегапафосно. — Да это вообще от нечего делать, — пытается нарочито сексуально откинуть волосы назад, но ударяется о подголовник, — для продвижения там… и рекламы клуба, вот.       — Так от нечего делать или для рекламы? Определись уже. — Чон нагло улыбается, поймав старшего на таком детском вранье. — Да признайся уже себе, что ты скучал, что я тебе нравлюсь.       — Что?! — Пак вскипает от 0 до 100 за 2 секунды, почти как Феррари, и только от одного разъяренного «что» промежность Чона как-то резко сжимается. — Да меня скоро тошнить начнет от того, что я дышу одним воздухом с тобой! Что я там тебе должен за подаренное барахло? Секс? Так давай уже покончим с этим прямо сейчас, чтоб я больше никогда не видел твою надоедливую рожу.        От выпитого и ярости все плывет, Чимин кидается на Чонгука, который не ожидая таких действий, теряется и почти на встречную вылетает. Пытаясь вернуться на свою полосу, тело обдает кипятком, и от контраста кожа покрывается мурашками, когда горячая рука накрывает его пах и сильно сжимает. Пак отстегивает ремень, придвигаясь еще ближе, одной рукой пытается добраться до обнаженного торса, второй продолжая сминать пах, чувствуя, как тело под ласками мелко дрожит, но ноги резко сжимаются, останавливая действия.       — Ты же этого хотел? Так выеби меня и потеряйся наконец. — Выпитое сил придает, и он раздвигает ноги Чона, подбираясь ближе к тому, что так прячет младший. Звук расстегивающейся молнии, звон пряжки ремня и тормозов.       Машина резко останавливается.       — Пошел вон!       Будто ударной волной Чимина откидывает на свое место. Он в недоумении смотрит на плавающий профиль тяжело дышащего Чона, пытаясь нащупать ручку.        — Но ты же…        — Пошел!        Он выходит из машины, все также шатаясь, еще несколько секунд смотрит на немигающего Чона и хлопает дверью так, что если бы не тонировочная пленка, все стекла разлетелись бы миллионами осколков.       Непослушные ноги еле идут к подъезду, путаясь и цепляясь за все на своем пути. Чимин материт все, что видит, подходя к подъезду, но у самой двери его останавливают за руку.       — Я сказал тебе собрать шмотьё и сваливать!       — Не будь скотиной, Юнги-я, завтра соберу и съеду. — Все так же путаясь в ногах, он наконец поворачивает к тому, кто за спиной.       — Скотиной? Да я квартиру тебе подарил, че тебе шлюхе еще надо?       Чимин громко и театрально смеется, но резко становится серьезным (ох уж эти его перевоплощения).        — Подарил? Да она же на тебя оформлена.       — Ты жил в ней три года. — Мин с каждой фразой сокращает расстояние между ними, загоняя Пака в угол. (Всегда так делал, заставляя чувствовать того беспомощным).       — Да ради бога, только дай просплюсь и завтра же съеду. — Чимин поворачивается и пытается открыть дверь, но перед носом ее захлопывают.       — Я. Сказал. Сейчас. — Юнги грубо хватает парня за расстегнутую куртку, поворачивает к себе и толкает спиной в стену, упираясь рукой возле его головы. — Я дал тебе время, ты его протрахал, теперь иди и собирай — у тебя час.       Чимин хватает Юнги за воротник бомбера и притягивает к себе еще ближе так, что чувствует его дыхание на своих горящих от алкоголя губах.       — Тебя так это задевает, да? Что я протрахал это время, а не плакал, собирая вещи и думая о тебе.       — А-а-а-а… — Юнги отрывает парня от стены и снова толкает того лопатками о твердую грязную поверхность, пытаясь вдавить в нее. Грудь часто поднимается от тяжелого дыхания, рука замахивается для удара.       Чимин закрывает глаза, вжимая голову в плечи.       — Руки от него убрал!       Удара не следует. Пак открывает зажмуренные глаза и видит широкую спину Гука, оттаскивающего от него бывшего, который выглядит перед ним хрупким подростком.       — Забирай свою шлюху с барахлом и проваливайте. — Выплевывает Мин так же холодно, как и всегда.       Чонгук с отвращением откидывает от него руку и идет к Паку.        — Идем.        Чимин, довольный внутри, будто старший брат пришел за него вписаться на разборках, спешит за ним по лестнице, только чувства к «брату» какие-то не очень братские.       Они собирают вещи Чимина в полной тишине. Пилонщик чувствует себя виноватым за поведение в машине, но не готов извиняться и поднимать эту тему. Взгляд скользит по жилистым рукам Гука, складывающего его обувь в большую сумку, и внутри будто что-то шевелится или раскрывается, какое-то странное чувство, нежная щекотка в груди. Ненависти к парню нет, и раздражение давно пропало. Может, он начинает казаться ему немного симпатичным? Осознав бредовость своих мыслей, будто пепел с волос, стряхивает их с себя, вспоминая истинные помышления младшего. Нет, никаких положительных эмоций, никаких новых людей в кругу доверия, ничего, что снова может ранить или мучительно убить.       Чон грузит все вещи в машину, удивительно, но их оказывается не так уж и много, будто парень все это время только и ждал, что однажды надо будет уходить. Туда же и Пака отправляет, а сам подходит к ждущему в своей машине Юнги и молча кидает ему ключи в открытое окно.       — Не советую с ним связываться, — врезаются ледяные слова в спину, — у него с мозгами не все в порядке.       — Сам разберусь. — Тихо бросает младший, не уверенный даже слышен ли был его ответ.

***

      Чон привозит пьяного Пака к себе. Тот за громкими песнями и ругательствами и не замечает, где именно оказывается.       — Эй! Сними обувь. — Чонгук бросает укоризненный взгляд на гостя, убирая на полку свои начищенные дерби.       Недовольно фыркая и передразнивая младшего, Пак скидывает потрепанные Челси, подцепляя пятку носком, и плетется за хозяином, осматривая роскошные апартаменты.       — Спать можешь здесь, — хозяин дома открывает дверь в просторную гостевую комнату, — ванная там, если нужны, какие вещи, вот гардероб, — Чонгук подходит к очередной двери, демонстрируя комнату, забитую вещами, но Пак крутит головой по сторонам в поисках явно чего-то другого.       — Где тут бар?       — Хватит с тебя. — Неприятно? Да. Чону от чего-то неприятно поведение старшего, хотя обычно наплевать. Что-то очень раздражает сегодня в поведении второго.       — Я же гость, так угощай.       Вот оно! Неприятно от пьяной ухмылки и противной развязности в глазах, в которых всегда была цепляющая стать и гордость, но под сорокоградусным напором все это смыло, оголяя неоткуда взявшиеся отталкивающие черты.       Но, несмотря на то, что от гостя несет, так что можно впасть в алкогольную кому, Чон провожает его к бару, а сам идет смыть с себя напряжение и излишнее раздражение.       Когда он возвращается к Чимину, тот уже похож на живой труп. Лицо красное, волосы подобие перекати-поле, блестки с рук местами стерты, но шея все еще блестит, рубашка валяется на полу, глаза полуприкрыты, но, заметив фигуру в проеме, он резко встает и кидается на Чонгука, теряя равновесие.       — Ты! И не мечтай, что я буду благодарить. Думал затащить меня в эту золотую клетку, напоить, а потом отыметь? Хрен тебе! — Чимин тычет фигами Чону в нос, и тот, не выдержав наглости, толкает парня от себя.       — Хватит! Иди спать, а завтра проваливай.       — Что с тобой, Голди? Сегодня не стоит? — Шутка кажется парню невероятно смешной, он валяется на полу и звонко смеется.       Чонгук громко хлопает дверью своей комнаты и рушится сошедшей лавиной в кресло, накрывая голову руками.       Можно ли сойти с ума от противоречивых и новых чувств внутри, которые кипят и смешиваются в приносящий дискомфорт коктейль? Чону странно. Вначале простое желание, которое он привык испытывать постоянно при виде симпатичного варианта, сменяется странным желанием не просто завладеть трофеем, но ни с кем не делиться и пить как любимое вино каждый уикенд, а может и позволять себе несколько раз среди недели. Но еще более странно стало тогда, когда в груди сильно зажгло, чувство обиды наполнило все внутри, когда на твоих глазах другого обласкали, подарили пьянящий танец и украшение, предназначенное другому. Тогда брюнет впервые почувствовал ревность. Самую настоящую, напоминающую вулканическую лаву, что выплескивается из тебя неконтролируемым потоком. Он никогда не ревновал. Людьми, что были с ним, он никогда не дорожил и мог как вещь отдать в пользование друзьям. С Паком иначе. Он хочет его только для себя. От этого стало не по себе и тогда Чон улетел. Улетел, чтобы остыть, забыть и прекратить чувствовать растущий в груди дискомфорт. И у него получилось. В работе и ночных попойках он почти не думал о старшем. Но одно сообщение от друга в директе со ссылкой на открытый профиль Пака, и чувство, сдавливающее грудь, вернулось, только стало еще сильнее. Он так давно его не видел. Сколько? Вечность? Черты старшего стали милее, движения наркотически-зависимые, а взгляд удушающим, потому что дыхание останавливалось, и это пугало не меньше.       Все неизвестное, неподлежащее контролю — опасно. Ничего, никогда и никого не боялся Чон Чонгук, кроме зависимости от кого-то. И он начинает чувствовать эту зависимость, поэтому перестает часами торчать в профиле Пака, снова погружается в работу, заводит отношения для физиологии и просто, как отвлекающий момент. И выходит. Пака нет в его голове. Брюнет восхищается тем, как смог уговорить себя, блокируя любые мысли и воспоминания, связанные с пилонщиком. Он даже уверен, что при встрече не почувствует ровным счетом ничего, потому что так промыл мозги, что они кажутся стерильными. Только вот херня все это. И даже если по прилету, зайдя в клуб, он был уверен в себе как никогда, но стоило только услышать объявление знакомого имени, как вся стерильность покрылась пятнами, давящее чувство снова наполнило грудь, а чужие прикосновения стали жечь кожу.

***

      Утром Чимину хочется не просто умереть, а исчезнуть и не знать, что существовал когда-либо. Он просыпается с болью, разрывающей на куски череп, тошнотой, подкатывающей к глотке, и еще с приличным количеством алкоголя в крови.       Трижды вывернув себя наизнанку, кое-как приняв душ и почистив зубы, он возвращается в большую мягкую кровать и только сейчас пытается понять, где он, почему в одних трусах и что было после разговора с Юнги? Думать больно, осматривать люксовый номер (или где он находится) больно, да и от вращения глазных яблок снова начинает мутить. Что больше пугает: неизвестное местонахождение явно какого-то супердорогого отеля и неизвестно оплаченного ли номера, в котором он находится, наличие на теле только трусов и то не его или отсутствие памяти? Да пиздецки как все это пугает. Задница Чимина никогда еще не влипала так вязко.       И как-то надо спасать свою пятую точку, потому что, несмотря на всю роскошь чиминова ложа, оно ему напоминает логово маньяка.       Покинув пределы своего плена, укутавшись в одеяло, Пак шлепает в неизвестном ему направлении и понимает, что это не отель вовсе и помещение знакомым начинает казаться. Спускаясь на первый этаж, в голове танцовщика начинают появляться обрывки фраз и картинок. Его вырывают из рук Юнги, куда-то везут, он кричит, что не будет платить сексом, его толкают, голова кружится, тело невесомое, но и тяжелое одновременно, как под действием психотропов, чужие руки раздевают, снимают трусы, куда-то несут, вода и большая кровать.       Глаза Чимина наполняются влагой, а тошнота усиливается от мерзости. Все, что всплыло в голове, говорит только о том, что кто-то грязно воспользовался его состоянием. И танцовщик знает, кто этот кто-то.       Оказавшись в большом холле первого этажа, Пак замечает фигуру за длинным овальным столом. Он фурией влетает в столовую, хватает со стола приборы (накрыто, видимо, для него) и запускает их в жующего Чонгука.       — Сволочь! Ты мне противен! Да как ты мог? Хотел использовать меня? Что ты со мной сделал?!       Чонгук яростно сжимает палочки, что те готовы согнуться и расплавиться от гнева парня. Эта капля последняя.       — Заткнись! — Чон ударяет кулаком о лаковую поверхность стола. Белоснежной салфеткой вытирает рот, откидывая ее в сторону, и встает. — Пошел вон. — Сухо бросает вместе с уничижительным взглядом и уходит. Обидно. Почти до слез, но не смеет, просто не позволит себе огорчаться из-за какого-то неадекватного парня, который относится к нему как к озабоченному извращенцу и ни разу еще не оценил то, что Чонгук для него сделал. Даже то, что он с ним ничего не сделал, хотя давно уже мог, стоило бы оценить.

***

      Проспав еще больше 6 часов уже в Тэхеновой уютной постели, Чимин наконец начинает себя чувствовать подобием человека, хотя еще сложно оторвать голову от подушки, а руку от стакана с водой. Подав признаки жизни он получает по самые помидорки от Тэхена за отсутствие связи. И провинившийся Чимин — 26 годиков, сидит клубком в уголке кровати и, опустив глазки, слушает мораль.       — Хоть я и знал, где ты и с кем, но будь добр в следующий раз заранее и сам оповести меня об этом.       — Что? — Неподдельное детское недоумение вызывает удивление у светловолосого, парень, кажется, совсем ничего не помнит.       — Чонгук ответил, когда я звонил тебе, и сказал, что с тобой все в порядке, в относительном порядке и что ты у него.       — В порядке? — Чимин вскакивает с кровати, роняя на пол одеяло. — Эта сволочь имела меня, пока я был в отключке! В порядке!       Ступор. Друг перед ним чуть ли не плачет, а Чонгук звучал так убедительно. В голосе парня слышалось беспокойство за старшего. Неужели он воспользовался моментом?       — Не может быть, он… он так переживал, что тебе плохо, что тебя рвет, это я посоветовал умыть тебя и переодеть, он сказал, что так и сделает, видимо… — Тэ задумался, потирая подбородок и прожигая ковер пристальным взглядом.       Чимин молчит. То, что сказал друг, совсем не про Чонгука, который задницу деньгами подтирает и не знает, что такое забота и беспокойство за других, но и не чувствует дискомфорта от грубого секса. А он именно таким и должен был быть, потому что Чимин даже пьяным в стельку не согласился бы.       — Я помню… — Пак трет шею влажными ладошками. — Он раздевал меня… и…       — Чимин, — Тэхен подходит к другу, кладя тому руки на плечи, — я не думаю, что Чонгук поступил бы так с тобой… он переодевал…       — Да, но…       — Не перебивай. Если бы он был таким, каким ты его считаешь, он сделал бы это намного раньше, в клубе, дома, когда спас от психа с кислотой или когда подвозил с ногой, и ему не нужно было бы дарить подарки или приходить на каждое твое выступление. Почему ты думаешь, что все, у кого больше 200 баксов в кармане, озабоченные деньгами и сексом уроды? Да, он не Дева Мария, но и Дьяволом бы я его не назвал. Парень, кажется, действительно влюблен в тебя, и ты прости, но я не думаю, что он имел тебя, пока ты там ему полдома заблевывал.       Глаза парня прожигали простынь в надежде, что та воспламенится и в огне не будет видно его красное лицо. Когда приходит осознание того, что ничего не болит, нет неприятных ощущений, ни синяков и ни единого воспоминания, кроме тех что его раздевали — грудь неприятно сдавливает. «Сколько можно быть идиотом?»

***

      Почти 3 дня проходят в раздумьях и к картинкам и фразам прибавляются новые недостающие элементы, и они только подтверждают слова Тэхена. В один прекрасный момент пазл складывается полностью. Через дымку забвения Пак вспоминает, как Чонгук несет его на руках в ванну, снимает с него испачканные рвотой штаны вместе с бельем, умывает и стирает остатки глиттера и, натянув новое белье, укладывает его спать, делая все это под его недовольное бурчание.       Совесть сгрызает в секунду своими острыми как бритва зубами. Прямо сейчас необходимо извиниться, уничтожить это мучительное чувство вины, пока оно полностью не поглотило его. Найти, достать из-под земли и признать свою ошибку, иначе он сойдет с ума. Чон приютил его, умыл, переодел, да еще и утром завтрак приготовил, а Чимин его в изнасиловании обвинил. Стыдно. Хочется спрятаться в темный угол от своей же тупоголовости.       Неделю Чон не появляется в клубе, в сетях не дописаться, телефон сменил, Намджун понятия не имеет, где друг. А чувство вины как черная дыра разрастается и затягивает все глубже. Время идет и Чимин каждый день вспоминает все поступки младшего, и мурашки бегут по спине, когда приходит осознание, что тот жизнью рисковал. Но на тот момент Пак думал только о себе, о том что он мог лишиться этой самой жизни, а не Чонгук, который кинулся на Мингю с кислотой. От этих мыслей только хуже.       Проходит чуть меньше месяца, а Чонгука словно и не было в жизни Пака. Не сказать, что Чимин помешался на мыслях о прощении и чувстве вины. Нет. Совсем нет. Просто думает он не по 17 раз на дню, а всего 15 с половиной.       Чимину не хватает Чонгука. Его бесячего внимания, пошлых букетов и ждущего с надеждой взгляда. Не хватает… Трудно признаться даже самому себе, что человек, которого пытался ненавидеть, очернить, не замечать — нравился и, кажется, с самого первого дня. Просто тогда эта мысль обрубалась на корню и выжигалась как сорняк. Но сейчас, хоть и скрепя зубами, Чимин может сказать (самому себе), что младший ему немного нравится, но даже с иголками под ногтями, под угрозой выщипанных ресничек по одной и с раскалённым колом в заднице он никогда не признается в этом никому другому. Чонгук тот самый принц, о котором мечтает каждая, и теперь сам Пак начинает о нем задумываться: щедрый, смелый, заботливый, влиятельный, заносчивый, конечно, немного, но в парне намного больше положительного, такого, что делает его идеальным. Идеальным принцем. Его принцем.       Пак устает ждать и изводить себя домыслами. А не приснился ли вообще ему этот Чон Чонгук? Еще два дня терзаний проходит до того момента, как он приходит к Намджуну с разговором о младшем. А тот, оказывается, давно знает, где этот засранец, просто не считал нужным говорить.       Не зная страданий танцовщика, он рассказывает все как на духу, не опуская деталей, как тот неделю оттягивался со своей подружкой на островах, потом как сорвал куш в Вегасе и тут же проиграл половину, и как не так давно вернулся в Сеул и спокойно занимается делами фирмы, наведываясь в выходные в Одиссею.       — Пригласи его.       — Что? — Ким отодвигает документы в сторону и с лукавой улыбкой ждет внятных объяснений.       — Пригласи его на новую программу. — Такого уверенного Чимина Ким видит впервые.       — Ну-у-у… хорошо, я постараюсь, но не знаю, кажется, его больше не привлекает мое заведение. — Сарказм? Безусловно. Намджун обо всем знает. И плевать.

***

      Впервые за столь долгое время работы в клубе Чимин так сильно переживает перед выступлением. Новая программа, новый костюм, новые сложные движения — нет. Это не беспокоит. Волнует лишь особенный гость, который, он точно знает, уже в зале.       В этот раз всё в роковом красном. Максимально эротично и слюнопускательно. Пак уверен, он создает танцевальные шедевры, которые пол Сеула потом прокручивают в голове, лаская себя, так как не может сделать кто-либо другой. И уж ценитель этого точно не устоит.       Ткань на груди подрагивает от силы ударов сердца, что почти выпрыгивает, когда черные глаза из зала устремляются на него. Волноваться нельзя. Мокрые ладони опасны в его профессии. Пилонщик делает глубокий вдох и под наполняющую помещение музыку начинает свою магию.       Так и есть, зал как под действием духов парфюмера готов накинуться на Чимина и урвать себе кусочек этого бога танцев. Волнение отступает, реакция зала вселяет уверенность, а желание произвести впечатление делает напористым. Новый номер заходит на ура, но теперь самый волнительный момент.

Jakson Wang — Oxygen

      Он спускается в зал и не замечает никого, кроме того, что смотрит на него каменной маской, руки и шея так напряжены, а взгляд прочесть невозможно, но Чимин справится. От волнения немного мутит, в шагах еле различимая неуверенность, а дыхание все никак не придет в норму. Каждый требует внимания, но сегодня он весь для него. Чимин подходит к Чонгуку, в глазах которого абсолютное безразличие, а в груди бьется зверь, что царапает живые стенки острыми когтями.       Пилонщик облизывает пересохшие от волнения губы, подходит еще ближе, раздвигая ногой колени парня, отрывает ногу от пола, чтобы грациозно перекинуть ее через крепкие бедра, но тот молча встает и, не задержавшись ни на секунду, уходит.       Гости что-то кричат, музыка играет, прожектор освещает Чимина, который провожает взглядом удаляющуюся напряженную спину. Вот так впервые в жизни он стоит и не понимает, что происходит и как сейчас действовать.       Намджун мягко притягивает к себе оцепеневшего парня, и тот, сморгнув ступор, натянуто улыбается и танцует скромный танец для своего босса.       Закончив, Чимин убегает к запасному выходу, даже не поднявшись на сцену и не попрощавшись, как обычно это делает. Ему нужно на воздух немедленно. Внутри противно от себя, от вины, которая все же полностью его поглотила. Он не простит его. Противно от своих поступков. Он все это заслужил. То же ли чувствовал Чонгук, когда каждый раз получал от него отказ и обвинения?       Он упирается руками в тяжелую железную дверь и выбегает, захлебываясь резким сильным ветром. «Судьба дает шанс?»       На доли секунды Чимин замирает, замечая, что не одного его мучает кислородное голодание. Он медленно подходит к стоящей в темноте фигуре, окутанной сизым сигаретным дымом.       Трудно начать, особенно когда собираешься извиняться, особенно когда тебя видеть не хотят.       — Не знал, что ты куришь. — Словно по тонкому льду самого глубокого озера Чимин осторожно подходит к Чону.       — Угум… «Не тупи. Он сейчас уйдет».        Чимин набирает полные легкие воздуха, чтобы вытолкнуть из себя слова.       — Слушай, тогда…       — Зачем ты это сделал?       — Сделал что? — Пак хлопает глазами и смотрит на спину Чона, который, наверное, и лица его видеть не хочет.       — Зачем выбрал и подошел ко мне? — Чонгук медленно поворачивается к парню, пуская в его сторону густое облако дыма.       — Ну… станцевать в качестве извинений за то, что наговорил в прошлый раз и… ну, ты же всегда хотел этого.       — В качестве извинений? — Он максимально низко опускает уголки рта и утвердительно качает головой. Чимин немного пятится, когда тот подходит ближе. — Не надо делать мне одолжений. — От тона младшего у Пака мурашки, и кашель подступил, когда тот снова пустил дым ему в лицо. — Я добивался твоего чертова танца всеми способами, а надо было лишь моральным уродом стать в твоих глазах.       Чонгук смерил старшего с ног до головы презрительным взглядом, кинул под ногу бычок и молча направился к двери.       — Чонгук! — Тот замирает вместе с сердцем, что остановилось и в секунду все простило только от одного его имени. Снова этот эффект. — Я хочу извиниться за тот случай и за… ну и вообще за отношение к тебе. Я не люблю таких, как ты, поэтому и относился так, но… все равно я хочу извиниться и…       Чонгук поворачивается к парню, но смотрит со странной мягкостью и надежной в глазах, хоть и пытается это скрыть.       — Так извиняйся.       Чимин молчит. Он смотрит в черные и большие как бездна в его груди глаза и хочет позвать на помощь, закричав во все горло, но молча тонет, и последняя ниточка, удерживающая неподъемный бархатный занавес, что скрывал ото всех сердце и чувства парня, рвется, и тяжелая ткань падает, разнося пыть.       — Прости… я был не прав. — Он не в силах больше в них смотреть и взгляд скользит к ногам. Начинается мелкий дождь.       А у Чонгука внутри солнце встает, птички поют, но один назойливый дятел долбит дыру в груди от того, что, ну, не надо снова в это болото, но он делает шаг и уходит по колено, когда кладет руку на плечо парня и обоих прошибает сильнейший электрический разряд.       — Не любишь таких как я, значит? Но ты же даже не знаешь, какой я. Ты не сходил ни на одно свидание, чтобы узнать. Не дал возможности сблизиться, как ты можешь знать, какой я?       Чимин смотрит на руку на своем плече, и та тут же исчезает.        — Я и без свиданий видел тебя насквозь: деньги, секс и никаких обязанностей, но… возможно… возможно, мое мнение ошибочно.       — Одна чашка кофе, 15 минут общения, и ты поменяешь свое мнение.       — Хм, так уверен в себе? — Сужает глаза и не может сдержать улыбки.       — Ну, хорошо, пусть это будет примирительный кофе. — В черных безднах звезды загораются, как сигнальные огни для путника.       И путник идет на них.       — Хорошо, но только потому, что за мной косяк.       — Разумеется, — Чонгук открывает для парня дверь, пропуская его внутрь, — только из-за этого.       Они сидят у бара и пьют тот самый примирительный моккачино. Как оказалось, с младшим есть о чем поговорить и это не секс, финансы или глупые шутки, как думал Чимин, а простой разговор, который льется так легко, что незаметно 15 минут прошли и, если бы не подошедший Намджун, то так бы он и продолжался.       — Голди, вот ты где? Я думал, ты ушел. Слушай мне тут э-э-э… одна интересная бутылочка в руки попала, которая еще императора Цинь повидала.       Чимин хмурится от того, как Чонгука назвал старший, ему это напоминает какое-то пошлое прозвище.       — Ой, да ладно, очередное подпольное творение в красивой упаковке. — Отмахнулся от друга, возвращаясь к притихшему Чимину.       — Голди, — сквозь зубы прошипел Ким, натягивая улыбку и кивая в сторону своего кабинета, — посмотри, ты так хотел.       До парня доходит, что это предлог, и он нехотя прощается с Чимином.        — Свою вину ты искупил, теперь моя очередь извиняться за то, что так резко ухожу, — младший медленно поправляет волосы, откидывая их назад, а Чимин пытается спрятать вдруг возникший блеск в глазах, — может, опять кофе? Завтра? Ну или когда у тебя получится. — Чонгук бросает на прощание томный взгляд, от которого ноги Пака медленно начинают превращаться в лужу, а когда тот еще и подмигивает, от Чимина ничего не остается.       — Чувак, что за нахуй? Ты мне первый нормальный разговор обломал. — Чон почти бегом догоняет друга, желая выразить ему все недовольство.       Парни останавливаются возле кабинета Намджуна, и Чон опирается спиной о стену, мечтательно разглядывая потолок, будто звезды в нем видит, — он такой…       — Я тут между прочим о яичках твоих беспокоюсь и о волосах моего сокровища, а ты недоволен.       — Что? — Чонгук удивленно смотрит на старшего и выпрямляется, заглядывая в открывшийся перед ним кабинет — Хёрин?