My hated beast

Люси морщится: первое ощущение при пробуждении — боль. Даже не так. В беспамятстве ее не ощущаешь, словно отрезанный от всего мира, но когда наступает «свет» — к тебе возвращаются ощущения. Неудобство, резь, боль, боль, больбольбольбольбольболь. Пусть она для тебя и привычна, для твоих многочисленных в прошлом ран, тренировок и вообще, неловких ситуаций в жизни вроде растяжения, но… Всегда по-новому. Потребности человека безграничны. И Хартфилия со всей уверенностью может сказать, что безгранична и боль. Каждый раз она ощущает все заново, даже хуже, чем в прошлом. Тело не может привыкнуть боли — тебя все так же ломает, словно в первый раз. Тело может привыкнуть терпеть. Может привыкнуть не кричать при определенной пометки в шкале (о боли есть шкала?.. ха-ха, для каждого она своя и едва ли боль сломанного ногтя у модницы сравниться с поломанной ногой бегуна) страданий, но ты терпишь. Ты не привыкаешь.

Это смирение.

Так и сейчас. Блондинка отчаянно не хочет разлеплять свои глаза, чтобы вновь не уткнуться в эту странную ситуацию. Мысли девушки путаются: она уже сама не знает, чего хочет, на что способна и может ли двигаться вообще. Она потеряла свою опору. Ведь что эта опора для нее? Ее друзья, которые всегда рядом. Либо ребята из гильдии, либо духи. Она знает, что они рядом, что они вот-вот приду и она крепиться от этой мысли. Как бы тяжело ни было, ради них… А что сейчас? Она не знает, где она. Не знает, что с остальными. Она, черт его дери, не знает, ищут ли ее или предали забвению. Магия или что там у того существа, что поместил их сюда — сильна. Вдруг в ее власти и сделать так, чтобы о ней никто и не помнил?.. Люси сотрясается в беззвучном смехе, захлебываясь слезами из открытых глаз. Голова ее уложена на бок, прямо по направлению к Шакалу: он видит ее слабость с какой-то злобной усмешкой. Девушке становиться горше. Почему… почему она страдает?! Почему эта бессердечная скотина не переживает, почему его не одолевают чувства?! Может, действительно, быть совсем безэмоциональным, — очень хорошо? Заклинательница всегда гордилась тем, какой яркой и позитивной она была, несмотря на всю аристократическую муштру. Какой живой, живой по-настоящему, а не как окружающие ее люди. Уметь сочувствовать, переживать радости и горести вместе с людьми, становясь действительно счастливой из-за чужих достижений, практически не имея таких сильных отрицательных эмоций. Неужели это все — лишнее?.. — Нет, бред. — Себе под нос шепчет девушка прерывающимся голосом, не веря. Червь сомнения. Если же вы внесли его в свою душу, в свой разум, то он уже никогда не выйдет. Он будет медленно, мучительно медленно грызть вас день за днем, месяц за месяцем, год за годом, заставляя стать полным параноиком, переживающим, по сути, о мелочи. И самое паршивое тогда, когда ты сам обустроил его. В других случаях его можно выкинуть, сославшись на разные отговорки: то же, к чему пришел наш разум сам, выкинуть, как ни старайся, не получиться. Такие мысли приходят в изоляции. Наедине с самим собой, когда голова ничем не занята. Ты думаешь, думаешь, думаешь, думаешь… И меняешься. Становишься совсем другим человеком, снедаемый подозрениями. Не всегда… не всегда это вредно, нет. Но в большинстве случаев ты сгораешь: от яркого костра станешь лишь пеплом. Что лучше? Кто знает. — Эй, сумасшедшая человечка, ты нажевалась соплей? — Грубо прерывает демон терзания волшебницы. Та… чувствует даже благодарность по отношению к нему. Продолжи она в то же ключе, чтобы с ней случилась? К чему бы она пришла? Даже становиться по-настоящему жутко. Она запишет это как плюс Этериасу (какой бред, о Анкселам, в демонах что-то хорошее искать, а-ха-ха-ха…), но даже под пытками не признается в этом. Слишком горда, слишком сильна ненависть, чтобы видеть что-то хорошее. — Чего тебе? — Практически не слышным от долгой жажды спрашивает девушка, елозя. Карие глаза бегают по помещению. Но нет, все о же пустое пространство без чего-либо кроме стола и двух стульев. Блондинка закусывает губу, морщась. Невольно румянец разливается на ее скулах. Сколько они уже тут? Она не знает, нет ничего, что могло бы отсчитать время. В основном… Она спала, да. Но совсем недавно была обильная трапеза, а человеческий организм имеет свои потребности и пределы. Девушка прячет свое лицо в ладонях: у нее щиплет глаза, но слез нет, лишь тупая боль, которая бывает, если глаза устали. За переменами в лице демон наблюдает с некоторым оживлением. — А что с тобой происходит? — Даже как-то растерянно спрашивает он. Хартфилии хочется засмеяться (в последнее время такое часто с ней, о Анкселам, кем она становиться?..); она прикусывает свой язык, сдерживая что-то душащее ее изнутри. — Заткнись, не твое дело. Что тебе было нужно? — Голос волшебницы набрал силу. Но… он сорван многочисленными истязаниями, хрип от молчания и довольно страшен. Заклинательница и не знала, что способна на такие звуки. Даже более: заслышав подобную частоту на улице, она бы прибавила шаг, чтобы не нарваться на неприятности. Шакал скалиться: эта ничтожная человечишка!.. Она посмела нагрубить ему! Ну ничего, терпение… Он не был глупым, он прекрасно понимал, что тут с ней не сможет ничего сделать, слишком хорошо та защищена. А вот когда они выйдут… Демон предвкушающие облизывается. Ему приходиться усмирять свои чувства, чего раньше никогда не было: в Тартаросе все прекрасно понимали его натуру, и, в общем-то, знали, что Создатель создал совершенство, но своеобразное. Никто ему не мешал и не заставлял понизить нрав. Потому что он был таким, каким задумывался, и не в воле демонов оспаривать решения своего Создателя. — Давай по-быстрому разделаемся со всеми этими вопросами, не вредя друг другу. Это лишь отнимает наше время. — Скалистая улыбка Этериаса полна фальши и Люси невольно хихикает. Они и перемирие? Не причинять вред друг другу? Какой же вздор. Но хотя бы видимость этого не помешает. — Хорошо. — Отзывается она своим голосом, с неприятным скрипом вместе со стулом отходя назад. — Тогда, я надеюсь на твое понимание. — Шакал не знает, к чему сказана эта фраза. Карие глаза смотрят на что угодно, но не все еще лежащую на земле тушу. Но зацепиться не за что: идеальная поверхность без всяких выступов. Звучит треск ткани: то блондинка отрывает от своего загрязненного платья самые отвратительные куски. Зрачки парня сужаются — даже не понять, от страха ли или от злости: он не может оказать никакого сопротивления. На насмешку как-то не хватает времени. Вскоре плотная ткань побвязывается на глаза демона и затыкает уши с носом: пусть у него были и чрезвычайно острые органы чувств, но волшебница, имевшая дело с таки же чувствительны Драгнилом, знает свое дело. Он практически лишен всего, лишь может ощущать свое дыхание, нагретый его телом пол и бешено стучащее сердце. — Эй-эй, у нас перемирие, помнишь? — Звучит его даже как-то… испуганный голос. Но ответа он не слышит: в абсолютной темноте, в абсолютной пустоте и абсолютно без звуков он… Устрашен. Проходит время: конечности его не обвязаны, значит, та чокнутая сучка не задумала ничего странного. Хотя ощущать носом человеческую кровь, запах и пот — то еще удовольствие. Тем временем, тепло человеческого тела удаляется, словно убедившись в его беспомощности. Демону становиться страшно. Быть в неизвестности всегда… пугает, но если ты не один, отчаяние не глотает тебя с головой. Когда же даже твой вынужденный спутник тебя покидает… Что с ним? Что снаружи? то происходит? Ничего опасного? Ты начинаешь невольно хвататься за того человека, ища… спутника. Да, так. Всегда легче переносить невзгоды с кем-то, нежели один. И осознание того, что он боится быть без той человеческой мошки обухом ударяет по голове Шакала. — Эй, мошка, где ты?.. — Невольно задает вопрос он. Растерянный, даже с неожиданностью для себя, он выпаливает это прежде, чем успевает подумать. О Создатель, что с ним?.. От голоса парня Люси вздрагивает, чуть ли не падая на пол. Как же стыдно… Отвратительно, мерзко и стыдно, но она ничего не может поделать со своими потребностями. Она лишь человек, не демон, слабый человек, зависящий от своего организма. Глаза девушки вновь щиплет: какое унижение. Разве она заслужила что-то подобное? Хартфилия рыдает: у нее нет слез, но ее растоптанная гордость, самоуважение и честь ранят ее похлеще, чем что-либо до этого.

Да. К боли невозможно привыкнуть, какая бы она ни была.