My hated beast

Заключенные волей какого-то существа в этой комнате смотрят на игральные карты с какой-то озадаченностью: вопрос их не так интересовал, как эта странная колода. Побледневшие губы Люси считают пластины, перебирая их руками. Тридцать шесть. Вроде бы, ничего такого необычного, но только недавно разъяренная девушка усаживается на свой стул, бессильно сложив колоду на его середину. На картах совершенно не было обозначений — как ими стоило играть? Но приписка к основному вопросу, текст перед которым блондинка успела выучить наизусть, не оставляла выбора — это был приказной тон сыграть. И, казалось, еще один шаг к их освобождению отдалился — ведь губы не могли сказать ничего по третьему вопросу, сколь бы не пыталась Хартфилия. Выйти за пределы стола тоже невозможно — словно невидимый барьер, что удерживает их внутри. Заклинательница кусает свои губы, всем своим нутром ощущая нечто неправильное. Страшное. Потому что она ничего не может сделать, как и Шакал. Тот был силен — уж кому, как не ей знать об этом, но они оба не могли повлиять на ситуацию. — Ты тоже не можешь дать ответ на это дерьмо? — Резко бросает свои слова демон, раздраженно молотя хвостом по стулу, на котором сидит. Хвостатая отрицательно качает головой — желания разговаривать с мужчиной у нее не было. — Тогда нам нужно сыграть, иначе эта блядина не даст нам и дальше отвечать. — Девушка согласно кивает, прикрывая глаза. Этериас не был глуп и пришел к тем же заключениям, что она. Но… ситуация настораживает (о Анкселам, это надо говорить лишь сейчас, а не тогда, когда она вляпалась во все это) и совершенно не хочется следовать продиктованным условиям. Но, какая глупая вещь, у них совершенно нет выбора! Примесь злобы с какой-то отчаянностью. Она не хочет так, совсем, но кого интересует сейчас ее мнение? Ладно. Игра в «Дурака» — единственное, что она умела с картами. Пусть в ней не так хороша, но хоть что-то. Это ведь просто игра, на кон ничего не будет поставлено, не так ли? Нечего переживать, она себя лишь накручивает. — Будем играть в «Дурака», — произносит Люси, подтягивая к себе колоду и перемешивая ее. Она не умела шулерить — поэтому игра будет максимально честна. — Скажи, а все ли ваши карты такие и что надо делать в этом «Дураке»? — Почти мирно, если не считать раздраженную улыбку. Хартфилия замирает — ее потрясает возможность того, что Шакал не знает правил и карт вообще, но она прилежно рассказывает о них. Шестерка самая слабая. За ней семь, восемь, девять, десять, валет, дама, король и туз. Каждая карта посильнее может покрывать карту лишь своей масти; есть козыри, одна из четырех мастей, которая может покрывать другие карты. Первый, у кого не останется карт — выиграл. Все просто, настолько, что даже ребенок способен познать игру. Демон не задает дополнительных вопросов, сосредотачиваясь на пластинах, доставшихся ему. Козырь выбран, карты розданы — и их покрывает серебристое свечение. У Люси две шестерки, туз, две дамы и восьмерка. Ни одного козыря — но удивляет козырная масть — метка Тартароса. А ее карты… Плю и Северный Крест, Локи, Эрза с Мирой и Рак. Почему…? Впрочем, кажется, это такая же игра, которую Кане пришлось сыграть с Раком в то время, когда они поддались тьме. Ничего страшного. Она знает главное правило, она справиться. Но от чего так дрожат руки? — У меня козырные, я хожу. — Бросает демон небрежно, как и козырную шестерку на белый стол. Какой-то монстрообразный демон. Тут же карта Миры в руках Хартфилии меняется, приобретая облик Халфиса и становясь козырной. Девушка испуганно сглатывает, покрывая шестерку Мирой и вторая карта буквально поглощает другую, исчезая сама с каким-то довольным шипением. Все еще не знающая, что ожидать, заклинательница берет карту из колоды после как-то побелевшего Шакала. Король — Нацу. И она тут же спешит выбросить карту с Плю, как одну из слабых. Этериас бросает еще один козырь — очередной демон. Заклинательницу даже пробивает на улыбку — так бездарно разбрасываться козырями… Ну что за глупость. Но ее выражение лица тут же сменяется: с каким-то жалобным визгом сменяется карта Плю, режет по ушам этим звуком. Заклинательница неожиданно харкает кровью — натянутые струны контракта, еле ощутимые тут, с треском рвутся, заливая глаза красной жидкостью. Как же больно!.. Девушка не выдерживает — роняет свои карты, которые вновь засияют, пытаясь отдышаться. Словно отгрызли твоей живой плоти до самой кости, не жалея. Головная боль пульсирует столь отчаянно под какую-то торжествующую ухмылку демона. И Хартфилия внезапно осознает — с ним произошло такое же!.. Но он молчал, чтобы посмотреть на то, как она будет валяться, утопая в боли! Ненависть резко вспыхивает в груди блондинки. Она резко поддается в сторону Шакала, но карты, те карты, которые она уронила, превращаются в путы, которые удерживают ее от насилия. И заклинательница раздраженно смотрит на нарисованные лица своих близких, наверно, впервые в жизни жалея о том, что они есть. И лишь формируется эта мысль, как хватка слабеет и она с грохотом падает на пол и, по ощущениям, ломая нос. Девушка хрипит от боли, но все тот же зеленый свет, который пока не исчез, щедро залечивает ее раны. И вновь какой-то барьер, что мешает добраться до Этериаса. Хартфилия скрипит зубами, под насмешливым взглядом собирая белые пластины и садясь на свое место. И ее карты уже изменены — нет тех лиц, что она помнит. Одна шестерка — Джет; одна восьмерка — Телец; дама — Кагура; король — Грей и туз — Гилдарц. Страшная догадка озаряет ее — девушка судорожно смотрит на количество карт в колоде вообще и видит стопку, в которой ну никак не могло быть больше двадцати двух карт. Но было. — У тебя… все козыри и они те, кого ты знаешь? — Голос блондинки внезапно охрип, пока та поднимает испуганные глаза на ее оппонента. Тот молчит, но самодовольствие во взгляде говорит само за себя. И девушку прошибает холодный пот. Это не было игрой — это было ее избиение. Пусть у нее были и хорошие карты, которые иногда менялись на козырные, но у Шакала… Всегда были козыри сильнее. А колода все не кончалась и кончалась, и каждый выброс карт приносил заклинательнице боль. Ведь она обрекала своих слабых друзей на незавидную участь, а те карты, что пришлось взять, внезапно теряли свою масть. Ее сердце грызло что-то неизвестное каждый раз, когда очередного друга съедали. О-о, она даже видела, как ту же Леви какой-то подонок из Тартароса разрывал на месте. Причмокивая зубами, купаясь в ее крови, отрывая конечности. А она все смотрела и смотрела, совсем завороженная, не смея отвести взгляд. И в какой-то момент возникла мысль прекратить это безумие. Ведь у нее уже галлюцинации. Но трясущиеся руки каждый раз выкидывали все нового и нового знакомого, обрекая того на мучительную смерть. Беспощадно, словно ее кто-то контролировал. Хартфилия утопала в крови — и лишь дорожки непроизвольных слез очищали ее лицо, все в застывшей бурой жидкости. Потому что галлюцинации и виды смертей ее друзей настолько реальны, что кровавые капли попадали на лицо. И в какой-то момент… Она устала. Она возненавидела это чувство. Ведь такая боль приносилась ей каждый раз, когда кто-то из ее знакомых умирал — потому что карты стремительно меняли свое значение, стоило их выбросить. Такие слабые. Такие бесполезные. Не способные ни на что кроме причинения ей боли. Блондинка яростно бросает весь свой расклад на стол, желая избавиться от знакомых лиц, что даже как-то глумливо проглядывают с карт. С нее хватит. Каждый раз хрипеть от боли, обнаруживать на себе все больше и больше ран, орать от боли каждый раз, когда она берет/отдает пластины… Хватит. А Шакал, невзирая на нарушение правил, покрывает все ее карты. И колода все еще неиспользованных стремительно уменьшается — остается ровно шесть карт, которые она должна взять. Заклинательница прикрывает лицо перепачканными руками, рыдая в них. Почему? Почему она обречена на провал?! Разве она заслужила… заслужила терпеть всю эту боль от таких слабых знакомых, которых так легко разрывают демоны? Разве она заслужила такого отношения к себе даже от дрянной игры, которая делает все для ее проигрыша? Разве она заслужила… терпеть этот преисполненный презрения взгляд Шакала, что с улыбкой перебрасывает пластины?.. — С проигравшего взимается плата.  — Какой-то механический голос, совсем не тот, что они слышали ранее. И блондинка кричит от боли, наблюдая за своим телом. Как посторонняя. Наблюдая за тем, как ломаются внутри нее кости, деформируясь под немыслимыми углами; как лопаются связки, а слезы становятся кровавыми. Больно. Анкселам его подери, как же больно, словно сотни маленьких взрывов внутри тебя все превращают в кашу! Так больно, что ты в какой-то момент забываешь себя в этой боли, забываешь все, что считала важным. И в твоей голове стучат лишь две мысли: «если бы они были сильнее» и «что угодно, чтобы прекратить это, прошу…» И внезапно все кончается. Перед лицом Хартфилии лицо Шакала — а у нее уже нет сил ни на что, она лишь сплошное кровавое месиво, которые медленно, о, причиняя еще больше страдания, лечат зеленые искорки. Истерзанные губы девушки пытаются вытянуться в улыбку, пока ее хватают за подбородок, сжимая его когтистыми пальцами. Как же смешно, настолько смешно, что невозможно выдержать — все против нее и никто ей не поможет. Не сможет. Потому что все ее друзья так слабы, что даже не хочется упоминать их в мыслях. Ничтожны, как и она сама. — Я исполнил твою просьбу — на правах победителя прекратил боль. Настал черед платить по счетам. — И уж теперь Люси прикрывает глаза, плача с болезненной улыбкой на лице. Ее страдания лишь начинаются: как было бы хорошо, если бы она просто умерла.