Немыслимо

***

      То, что даже мы друзья, люди благожелательно настроенные друг к другу, называемые братьями, не обогащает меня, не дает мне привилегий. Эта «внешняя грубость» Тилля засядет во мне, в качестве обиды, надолго, Шнай так не поступил, узнав, что я целовался с парнями, не засмеялся. Да, я сделал глоток, дав понять, что этот факт правдивый, но теперь я вижу, что Линдеманн с радостью взялся за это дело. По сути, я уже вижу свой позорный исход, ничего хорошего не жду. — Ебааать, Пауль, я даже не подумал бы никогда! Только не говори, что это тогда, после школы, с этим Томом…— разораторствовал Крис, выпучив удивленные глаза. — Чёрт, нет, Шнай, — просто заткнись. Заткнитесь все. Я сам был потрясенный до глубины души. Что сейчас, во имя пресвятой троицы происходит? — Так это взасос или так «чмок»? — не останавливался он, его бледность от удивления, не вязалась с бодрым, энергичным, даже слегка насмешливым выражением лица Тилля. — Блять, прекрати… — только раз или два запнувшись от нервического, полубессознательного комка в горле, я смог выговорить эту фразу. — Так ты один раз целовался? С одним парнем? Или это было несколько раз? С разными или… — Господи, Шнай, с одним, один раз! — не выдержал я, прерывая его вопросы, и чётко выкрикнул, не задумываясь долго над ответом. В этот момент Рихард почему-то довольно громко хмыкнул. Тем не менее у всех трех на лице играла одинаковая улыбка — язвительная, недоброжелательная и, казалось, говорившая: « Ну, в этом можно еще усомниться». И если, Круспе, точно знал, что я соврал, то по парнях просто было видно их недоверие к моим словам. — По пьяне? — уже аккуратно и тихо вновь задал вопрос Крис. Я знаю, что в его мозгу не теснились бы те самые отнюдь нескромные мысли. Он думает об этом, он представляет меня. — Дойдёт к тебе очередь, тогда и спросишь! — разомкнул я руку, которой сжимал свое колено и, побледнев, начал теребить бахрому стула. — Почему ты мне не рассказал? Мы же лучшие друзья, — из его груди вырвался беззвучный, но тяжелый вздох. Его, видимо, одолевали боязливые и смутные мысли, что я много ему врал. — Да чего вы начали? Я тоже целовался с парнем и ничего же. Сижу вот перед вами, — вступился Рихард, быть может бы, чтобы я не ощущал, что обреченный позору и, чтобы на меня парни не накладывали этот непривычный, мрачный отпечаток. Хотя, знаю, что он вступился, не по этой причине. — Так может это ты наградил его такой честью? — ещё величественнее, чем когда-либо произнес Линдеманн, восседая на стуле в гордой позе, а его улыбка еще на один градус стала язвительнее. Теперь, я сидел полуоткрывши рот, тер язык о зуб, а выражение лица у меня было такое, словно трясет озноб. Что ответит Рих? Признается? Или… Боже, молюсь, чтобы ты выбрал правильное решение. — Может и я, — расплылся в улыбке Круспе, смотря прямо перед собой на светлые глаза Тилля. — Я ведь касался его губ, когда делал искусственное дыхание и… — О, боже, Рих остановись, я даже не хочу об этом думать, — вполне серьезным и даже наставительным тоном откликнулся Шнай, — я уверен, это просто Паульхен подзагулял где-то, знаешь, есть такое, целуешь кого-то в темноте и не знаешь девушка это или парень. Я ощущал потребность поглубже вздохнуть, ибо теперь, когда воздух начал насыщаться спокойствием, а не тревожностью, что почти до боли сжимало сердце. — Да я прикалываюсь, — толкнул Линдеманн Шная в плечо и хохотнул, — теперь можем узнать ещё и подробности Рихиного поцелуя! — Спроси что-то другое, я тебя прошу, — погладил я свой левый бок, сморщил нос и с кислой миной обернулся к Тиллю. — Забыл, как сам сидел с недовольной рожей, когда о тебе кидали предположение, гм? — О, точно! Я давно хотел тебе это сказать, вернее спросить, короче, случай подходящий! — это, даже не боль, это — мука, неопределенная мука, потому что у меня уже все нервы укорочены. — Мы даже с Крисом это обсуждали… — Тилль начинал улыбаться ещё шире, что вызывало во мне нехилую злость. — Не тяни, — гнусным голосом произнес я, сжимая ладони в кулаки. — Пауль, хэ-эм, я думаю, что я сейчас проиграю, так, что по сути я делаю тебе одолжение, — в этот вечер я вижу Линдеманн, бесспорно, счастливейшей из всех человек со своей дебильной улыбкой. — Ну…— закатил я глаза. «Да скажи же ты уже!» — Ландерс, ты невинен? — сорвался Тилль от радостного возбуждения, краснея всем своим существом. — Что? В смысле? — надменно вздернув плечи, переспросил я, не понимая что именно он имеет в виду. — Чёрт, Пауль, ты девственник? — засмеялся в ответ мой собеседник, уже поднося к губам своё вино. Линдеманн уверен, что это не так, мол это глупо, для моего возраста и вообще… Но для меня это звучало, как страшнейшие проклятия на голову. Я опустил взгляд на свой бокал и молчал так упорно, что мало-помалу смолк и смех Тилля. Все смолкли. В комнате воцарилась тишина. Напряженная, боязливая, гнетущая тишина. И только еще слышнее стал дождь за окном. Я должен сделать глоток… — Мне…кмх… мне надо выйти, — замешкался я и так разнервничался, что думал, что по щекам сейчас покатятся слёзы.

***

      Взгляд мой сделался блуждающим, мысли и воспоминания с такой живостью проносились в голове, что казалось, их тени мелькают на моём изможденном лице. «Он хотел выпить, ты видел?» — замечание Шнайдера, которое я не пропустил мимо ушей. Таково уж было свойство характера — в минуты возбуждения нужно слушать. Чувствуешь себя таким грязным, когда, они говорили о поцелуе, чувствуешь, что хочешь брезгливо потереть губы о полотенце, и одновременно чувствуешь такой стыд вместе с поразительной бестактностью, когда дело зашло о том, что я ещё не разу… Да, я сбежал, можно так сказать. Можно было соврать, можно было обмануть, но ведь, себя я не смогу обдурить. Моё тело оно злит меня, раздражает, и я сам себе противен! Все это возрастало с годами и не позволяло мне сообразить, что эти подробности крайне неприятны. Я молчал об этом, и вдруг то, что меня так волновало, неудержимо прорвалось наружу. — Пауль? — в дверь постучали, голос был Круспе. — Можно войти? Десять минут спустя я уже был в своём номере, лежал на животе, пытаясь хоть как-то успокоиться, так как я еще отнюдь не усвоил того изобилия эмоций, которые мне пришлось принять в себя сегодняшним вечером. — Рих, не стоит, уйди, — от легкого жара у меня звенело в голове, а сердце, сдавленное и напуганное взбунтовавшимся случаем, билось медленно, сильно и неравномерно. Такое состояние нездоровья, возбуждения, стесненности сердца, усталости и непонятного горя не давало мне возможности вернуться к ребятам, я не могу смотреть на них, а в особенности на Рихарда. Дверь заскрипела… — Я хочу поговорить с тобой, — он, наверное, увидел моё неподвижное, хрупкое тельце, которое сейчас лежало на небольшой кровати, и скрытое лицо, что от стыда уткнулось в подушку. — Почему ты ушёл? — Блять, Рих, ты всё прекрасно понимаешь, я должен был выпить… это правда… я чертов девственник! Но в это самое мгновение что-то стрельнуло, затрещало, заскрипело, нежданно-негаданно Круспе совершил прыжок на соседнюю кровать, на лежбище Шная. Я обернулся, чтобы посмотреть на него. Среди полной тишины, в теплой духоте летней ночи, он лежал на спине и вглядывался во мрак. Вид у него, как всегда, был прекрасен… Нижняя губа, чуть-чуть выпяченная и вздернутая, глаза, расширенные от комнатной темноты, редко-редко мигая, смотрели прямо перед собой. — Ну и что? — спросил он, вскинув одну бровь. — Я не хотел, чтобы кто-то об этом знал, тем более ты… У нас бы всё случилось и… никто бы и не догадался! — проговорил я дрожащим голосом, ломая пальцы друг о друга. Вдруг почувствовал, что душа моя необъятно расширилась, поддалась тяжелому, смутному опьянению, мозг затуманился. Меня почти шатало на кровати от того непостижимо нового, искусительного чувства, что нахлынуло на меня, словно первая, манящая вдаль любовная тоска, когда он сказал «Ты не обязан был отвечать правдиво» Но мой пылающий мозг, не способный ни на одну четкую мысль, был так придавлен чем-то, так страшно напряжен, словно вот-вот что-то должно было лопнуть в нем. — На одну минуточку, Пауль, это очень важное дело, не терпящее отлагательства…— Круспе вопросительно взглянул на меня. — Скажи мне откровенно, ты сожалеешь о том, что мы… ну, вместе? — Рих… — я всхлипнул несколько раз подряд и в отчаянии, почти шепотом, ответил: — Ты знаешь, как мне тяжело… как мне тяжело было принимать то, что я влюблен в тебя, то, что я не могу сказать тебе об этом. Все эти мысли, что ты отвергнешь меня… Я так много думал, не спал ночами. Да мне никогда не везло так в жизни, как с тобой! — Значит ты действительно влюблен в меня. Просто я думал, ты за кого-то другого там пил, — усмехнулся широко Рих, скрестив руки на груди. — Да ну тебя! — улыбнулся я и кинул в него подушку, так, что мой рот растянулся, подбородок сморщился и задрожал мелкой дрожью. Круспе словил постельный предмет, наверное, потрясенный и растроганный моими словами, поднялся с кровати, чтобы подойти ко мне. — Я боялся, что ты испугаешься, или врежешь мне, если я тебя поцелую, — он лег возле меня и придвинулся поближе, — подумаешь, что я слишком странный. Я поднял ресницы, стараясь встретиться глазами с ним: он теребил прядь волос на моей голове, поощрительно улыбаясь. Мной овладело неодолимое желание прижаться к нему, дать ему увести себя, не слышать ничего, кроме его низкого успокоительно- бормочущего голоса. — Рих… а ты? Ты влюблен в меня? — совершенно бессознательно и даже не пытаясь себя контролировать, отдался я во власть своих настроений. Круспе отвернувшись от меня, испустил короткий, приветственный вздох, взглянул на безмолвствующий дождь за окном, и сказал «всем сердцем…» Мне показалось, будто внутри что-то смягчилось, оттаяло. Губы мои дрогнули, и я закрыв глаза, прильнул к нему в объятия. Мне хотелось забыться возле его груди, в этом чуть слышном аромате духов, исходящем от его футболки, ничего больше не видеть, ни о чем не говорить. Я выпрямился и, обняв его за плечи, поцеловал впервые сам в губы. — Считай, что всё, что было до этого момента это ничего, — я почувствовал, как руки Рихарда поглаживают мышцы на моей спине, и во мне возникло напряжение, которое еще никогда не возникало во мне в его присутствии. — Видел, как они удивились, когда узнали, что ты целовался с парнем? — ох, послушать его стоит, он умеет говорить, каждое слово у него точно выскакивает изо рта, и оно какое-то круглое и аппетитное… — Ага… знали бы они еще, как мы с тобой целуемся, — его глаза, все пронизавшие своим сиянием, и огромная плотская грудь, как будто я плыл за ними в электрически-белом лучении его взгляда. — Мне так нравится, как ты говоришь, твой голос и тон, с которым ты произносишь слова, — слегка улыбнулся я. — И что же тут особенного? — при этом я никогда не задумывался над таким произволом, считал это в порядке вещей, если тебе нравится человек, то нравится и его голос, но я ни разу не заподозрил себя в подобном пристрастии с кем-то другим. — Я не знаю, у тебя приятный голос и всё, — легко задышал я своим похожим на воронку ртом, и уставился на Круспе голубыми, честными, растерянными глазами. — А ещё запах… твой запах, у меня крышу сносит от него. Думаю, он почувствовал себя искренне польщенным похвалой, ведь Рих улыбнулся и провел рукой по моей пояснице, а затем подул на меня, словно сдувая пылинку. — А мне нравится, как ты произносишь всякие непристойные слова, — вцепившись обеими руками в мою талию, заплетающимся языком пробормотал он. — Ехехе… почему? — я весь обмяк, чувствуя, что сон потихоньку подкрадывается ко мне. — Ну, не знаю, ты сразу такой строгий, непринужденный, свободный, — он разглядывал меня с таким выражением, словно держал в руках дурно пахнущие цветы. — А мне нравится, как ты произносишь одно слово, — я засунул руку под его футболку, ощущая тепло, исходящее от тела, и перебрался поближе к нему. — Какое? — он, плотно сжав губы и насупив брови, спросил с выражением почти мертвенной суровости на лице. Мне показалось, что тьма вокруг расступилась перед его глазами, словно раздвинулась бархатная завеса, открывая моему взгляду необозримую, уходящую в бесконечную глубину вечную светлую даль. — Секс, — смущенно улыбнулся я и продолжал покоиться на нем, боясь даже пошевелиться, готовый молиться о том, чтобы вновь повторилось то, что со мной было в его номере, чтобы оно еще раз пришло. Но Рих крепче прижался головой к подушке, ослепленный, изнемогающий от той крупицы истины, которую ему только что дано было постичь и просто тихонько засмеялся, сложив руки в замок возле моих лопаток.  — Ты говорил Тиллю о нас? — прижавшись лицом к груди, я лежал, радуясь дарованному моменту. Счастье, которое вознеслось ввысь, счастье болезненно-сладостное, с которым ничто на свете не может сравниться. — Нет. Я только спрашивал о тебе. Давно. Когда ещё Саре сюрприз готовили, — это и было все то, что со сегодняшнего дня пьянило меня смутным волнением, что Линдеманн всё знает, что они разговаривали. — О чём ты спрашивал? — теперь, когда мне было даровано все это прозреть и познать — в словах, в последовательных мыслях, я хотел знать. — Я спрашивал у него, не было ли у тебя, ну, наклонностей к парням, и отношений. Не подумай, что я за твоей спиной…мне хотелось узнать, насколько велики у меня шансы. Ну, а потом история с этим ноутбуком выплыла, — Рих с такой теплотой вспоминал всю эту не очень-то ясную и несколько нелепую историю, требовавшую понимания. В это время как дремотное томление разливалось по моему телу, я дал себе торжественное обещание НИКОГДА не упускать этого великого счастья. — Думаешь он знает? — часы летели, а я не отрывался от Рихарда, продолжая лежать все в том же положении, в котором обнял его. — Я думаю, он догадывается, а может и всё понял, — за этими словами и утешением, в последний момент он отказался от своего намерения из боязни показаться смешным и выдал: — Я так встревожился, думая, что он заставит тебя признаться или ещё что-то. Кстати, когда ты ушёл, они начали спорить, предполагаю, что Тилль заглянет к тебе, чтобы извиниться, поэтому мне надо идти. — Ммм, нет, не уходи… прошу, я так хочу полежать с тобой, — раз попытка скрыть отношения привела к столь плачевным результатам, я решил по крайней мере устроить свои желания так, чтобы, не чувствуя укоров совести, привести в исполнение план, уже давно созревший в голове — переспать с ним… Для начала, хотя бы в прямом смысле.

***

POV TILL       Когда я закончил спорить с Крисом, я вышел в коридор, чтобы пойти и принести свои извинения Паулю. По-дебильному получилось, согласен со словами Шная « Ты с ума сошел?! Ты мог промолчать, он тебе таких вопросов не задавал! Долбоеб конченый!» Я остановился у закрытой двери, проглотил слюну и сам себе тихо и торопливо повторял примерно такие слова: «Эм, прости, я не подумал, да и вообще за всё прости, мне не стоило себя так вести.» Я стоял там, подергивая свою футболку, непрерывно трогал языком зуб, который меня беспокоил, и прислушивался к приглушенным голосам за дверью. Но потом я понял, что это из соседней комнаты, в номере Пауля было тихо. «Ну, с Богом» — пронеслось в моей голове. Постучавши трижды, я открыл дверь, ощущая, что периодическая «мука» в левой стороне, пожалуй, еще усилилась, и наряду с ней появилось множество других недугов, связанных с совестью. Но когда, я поднял взгляд, чтобы посмотреть Ландерсу в глаза, то не встретил ответного взгляда. Мои темно-золотистые ресницы опустились низко-низко, когда я понял, что он не сам. Затем глотательные мускулы вдруг отказались служить мне, словно я стоял с куском, застрявшим в глотке. Мои глубоко сидящие глазки испуганно округлились и начали шнырять по сторонам. Это был бы бесконечный рассказ, ведь мне хотелось бы еще более обстоятельно и проникновенно, силясь выражаться как можно точнее, описать у себя в голове эту аномалию, которую я увидел! Она не соответствовала с моим душевным состоянием сейчас, она, не вызвала омерзительного отвращения, которое должно было задушить меня, а наоборот породила ничем не объяснимое влечения. Влечения страстное, почти необоримое, похожее на какой-то безумный, отчаянный задор, смотреть на эту картину. Морща нос и вытянув вперед свою костлявую ногу в черных шортах, так, что его худое колено было четко видно в полумраке, Пауль, вероятно сейчас спал. Так, как вокруг стояла мертвая тишина и слышалось только журчание дождевых потоков. Пусть спит… спят? Под ним ведь тотчас же лежал Круспе с закрытыми глазами, с непокорной рукой, на которой разместилась голова Ландерса. Темные волосы Рихарда разливались по светлой подушке, а тени от дождевых струй перебегали по его лицу. Меня вдруг охватил смутный, но непреодолимый страх перед параличом языка, конечностей или даже мозговых центров. Но они своим видом успокаивают, умиротворяют душу, как все простое и неизбежное, словно их притянуло, кажется, что слишком долго, слишком глубоко они всматривались в лабиринт внутреннего мира, — и вот ощутили потребность хотя бы во внешнем мире найти то, что им всего нужнее, — друг друга. Они выглядели так, словно готовы были сжечь любого, кто им помешает, словно вынесли клятвы любви, словно Пауль сказал Риху: «я останусь в твоем сердце на сегодня, на завтра, навек и пройдет сотни впечатлений, имен и стран, а ты останешься в моем сердце, это странная теорема на которую ты меня обрек», а Рихард ему: " или у тебя я душу отморожу, или пламенем сгорю». Я засмеялся от возможного предположения у себя в голове. «Да разве такое говорят», — подумал я пристально всматриваясь в даль, как бы без слов прося прощения за то, что зашел к ним и созерцал этот миг, когда Ландерс так доверчиво держал свою руку под футболкой Круспе и видел уже, наверное, десятый сон.

***

POV PAUL       Я проспал всю ночь небывало глубоким сном и проснулся так внезапно, в таком блаженном испуге, как просыпается человек с зарождающейся любовью в сердце. Я знал, что лежу в своём номере, но рядом со мной на одной кровати спал и широкоплечий, высоколобый человек, в нимбе из подушек, который был тщетно виден на фоне черных волос, полыхавших, точно пламя, вокруг мощной головы. «Рихард» — мысленно произнес я, задрожав, и взглянул на него не без смешка. В памяти проносились воспоминания, что вчера я остался в дураках, поэтому мои мысли брели горькими путями упрямой злости, от которых было принято решения подняться с постели и начать собирать вещи. Сегодня же последний день отпуска! После обеда мы должны уже выехать домой, так что лучше пойти и разыскать Шная. Чёрт? Он, наверное, не смог попасть в номер. Я медленно задвигался телом и слегка поднял лицо, так что голова моя оказалась выше спинки кровати и я оперся на ее край только шейным позвонком. — А где же доброе утро, месье? — это был волшебный голос, как бы созданный ради того, чтобы своей сладостно-терпкой глуховатостью доставлять мне невыразимое блаженство. Круспе полный достоинства, без всяких усилий перешел от сна к легкой сонливости и приподнялся на локтях, вытягивая губы вперёд, намекая поцеловать его. — Доброе, — я сделал ему навстречу порывистое движение, словно подзывая его, закрыл глаза и подставил свои губы. Он усмехнулся и прижался к ним. — Недурно, — проговорил Рих, чувствуя, что мои лицевые мускулы, мышцы, от которых зависело выражение лица, больше не повинуются душе и ничего уже не могут выразить, ибо они втянулись в поцелуй. — Ты вчера закрыл номер? — прерывисто, задыхаясь, я все же вполголоса проговорил эти слова, отрываясь от Круспе. Он покачал головой, ткнул вниз указательным пальцем, и беззвучно произнес «тут». — Я уснул… — Рих на несколько мгновений закрыл глаза и откинул на подушку величественное чело и так остался лежать, подняв подбородок, соединив свои пальцы с длинными ногтями на царственной груди. — Шнай, наверное, приходил вчера… —я поспешил исполнить своё утреннее повеление — вскочил, перелезая через Рихарда. Он сделал вид, что не обращает на меня никакого внимания, пока я не в характерной для себя позе, опираясь на пол одной ногой, положив руки возле его живота, опустив голову не прямо, а слегка набок, пытался перебросить и вторую ногу. О, какая дурость — эта наша ночевка! Этого мы рассказывать не будем, выкрутимся, как всегда. Меня интересует попал ли какой-то осколок в нашего знакомого вчера? Кто-то заподозрил наше исчезновение? Предполагаю, что да. За этими мыслями я резко и неумело рванул вторую ногу. — Охоуу, — воскликнул Рих и схватился обеими руками за пах, а на его висках обозначились вздувшиеся вены. — О, чёрт, прости, — отдав лицу должное спокойной деловитости выражение, я все же улыбнулся, понимая, что большей пакости, чем удар ниже пояса, ещё никто не изобрел. — Твою ж мать, ну, у тебя и острые колени, — тепло засмеялся Круспе, смыкая глаза, пока его окруженное пламенем волос лицо, начинало краснеть. — Это не у меня колени острые, это у тебя… кмх, хозяйство большое, — такое утешение — поглядывать сверху вниз и понимать в каком довольно смешном положении он очутился. С полным сознанием всего, свысока взираю на него, как бисеринки испарины выступили на лбу и на верхней губе, как он крепко держится за ткань своих шортов и заливаюсь смехом. — Вот вместо того, чтобы смеяться, взял бы и поцеловал, чтобы не болело! — радостно провозгласил Рихард, обнажая свою белоснежную улыбку. Острота его замечания, как ни крути, вызвала во мне переживание, и я сразу же смолк. Инстинктивное убеждение, что так я и должен был сделать очень крепко засело в ту же минуту. Я немного раскраснелся и нерешительно приблизился к нему. — Господи, Пауль, да я шучу! Успокойся, — поджал он губы в насмешливой манере и присел на край кровати. — Тьху, вредничаешь, как дитя! — отстранился я от него, возвращая на лицо свою фирменную улыбку. — У меня к тебе есть разговор посерьезнее. — С утра? — несколько недовольства прозвучало в его голосе, и чуть больше, наверное, тревоги. — Рих, как мы… — общее замешательство в голове, не давало закончить фразу, — мы не говорили с тобой о том, что будет после отпуска, знаю это так глупо решать что-то в последний день, но… мне надо знать, как дальше мы сможем видеться, — с этими словами я, немедля положил одну руку на плечо, потирая шейные позвонки, чтобы не потеряться в собственных мыслях. — Я перееду в Берлин, чего уж там думать, — подобрав ноги, он с легким сердцем поднялся с кровати и посмотрел вокруг, водя глазами в поисках какой-то вещи. Я понял, что меня, словно благословили, и я никому не обязан этим, что моя скромная судьба исчезала на фоне Круспе. Но не выражалась ли и в ней какая-то предназначенная лично для меня божественная доброта и справедливость, это уже был вопрос посложнее. Или это чисто удача? Я стал любимцем богов? Счастливчиком небес? — Или у тебя какие-то другие планы были? — отозвался Рихард, глядя на прикроватную тумбочку. — Нет-нет, ты что! Я буду очень рад, если ты… — засунув руки в карманы, низко опустив голову и опираясь для равновесия на отставленную вбок ногу, заулыбался я, — если ты будешь жить со мной, кмх, в одной квартире. — Оуу, так ты приглашаешь? — он находился в положении более или менее сносном. — Можно и так сказать, — мои глаза заискрились, я проявлял нехилую выдержку, не поддавался соблазну задушить его в объятиях прямо сейчас, — просто, а смысл тебе одному в Берлине снимать квартиру? Я думаю, что мы поладим и бытовуха нас не сожрет заживо. — В таком случае, мне нужна неделя. Я улажу кое-какие дела, соберу все вещи и приеду к тебе, адрес только свой напиши, — вот доказательство того, какое странное, какое особое место я занимаю в его жизни! Он согласился без колебаний, хотя я на его месте ещё бы подумал, ведь для меня это сложная штука — совместный быт. Так чего же тянуть? На чём только написать, на почтовой бумаге или на открытке с видами, которые я здесь купил? — Блять, я кажется телефон потерял! — взволнованно воскликнул Круспе, лапая простыню на которой мы лежали. — Может ты его вчера у Тилля оставил? — высунув руки из карманов, подошел я к кровати, чтобы лично убедиться, что он внимательно осмотрел ложе. — Вот же дурака кусок! Пойду, наверное, к нему, — нахмурил он брови и надул губы, проводя по волосам пятерней.

***

      Я пошел с Круспе по лестнице вниз, к месту, где мы обычно все завтракаем, ведь на этаже не оказалось никого из наших. Мне понятно, что я неизбежно должен столкнуться сейчас с парнями и вести себя нормально, не подавая виду, не вспоминая о вчерашнем, но когда одно неосторожное слово влечет за собой второе, то остановиться уже практически нереально. Хотя, пусть осудит меня кто хочет. Вижу за столиком Криса и Тилля, они что-то смеются, если не спорят до остервенения, закрывая друг другу рот. Признаюсь, наивность и какая-то враждебность их взглядов, может быть, особенно меня и прельщает, заставляя по-дурацкому улыбнуться, когда они замечают нас с Рихом. Линдеманн был очень оживлен, много говорил, и, наверное, смеялся не беспричинно. — Хэй, доброе утро, парни, — у Круспе не появлялся этот странный взгляд, что был у меня, он вполне спокойно подошел к ребятам и протянул руку, чтобы поздороваться. — Я случайно вчера не оставлял у тебя телефон? — глаза его устремились на Тилля и на более определенные предметы за столом. Парни поочередно поздоровались и пожали ему руку, а я же просто уселся на стул, создавая вид самого сонного человека на Земле. — Этот? — Шнай засунул руку в карман и вытащил черный смартфон, демонстрируя его Рихарду. — Он самый! Где ты его нашел? — открытие, потрясшее и восхитившее Круспе в ту же секунду. — Не важно, держи, — протянул Крис телефон, улыбаясь в ответ, — и открой галерею. Сломя голову, с лихорадочной молчаливой поспешностью, словно желая воспользоваться мгновенной решимостью и до смерти боясь ее упустить, я обратился к Шнаю : — Ты почему в номере не ночевал? Он в свою очередь, положив локти на стол и почти касаясь подбородком сложенных рук, улыбнулся на все тридцать два зуба и мотнул головой в сторону Рихарда, который умиротворенно разглядывал что-то в экране своего смартфона и только брови его были скорбно сдвинуты. — Что? — я переглянулся с парнями, а затем, обернувштсь, отважился взглянуть в телефон Круспе. А Х У Е Т Ь. - пробежало в кружившейся голове, когда я увидел фотку. Два силуэта, на которых было наброшено покрывало. Одной рукой фигура обнимала вторую фигуру. Это была моя рука, но кисть её была спрятана под складкой футболки Рихарда. Я хотел стукнуть себя по лбу, созерцая это фото, и не мог, сердце почему-то сжималось тяжелым, смутным предчувствием. — Не хотел вам мешать, любовнички, — сказал Крис, словно ему стало тошно, дурно, как никогда. — Кмх, мы спали просто и всё, — отложил Рих телефон в сторону, бросая недовольный взгляд на парней. — У Пауля вчера был жар и его трусило, я застал его на балконе и остался с ним, чтобы в случае чего он не помер, — моргнул глазами Круспе, радуясь избавлению от их мерзких предположений. — Думаю, что плохо ему стало из-за вашей игры. Меня так высоко взметнуло внутри, что я, бедняга, чуть не задохся от молчаливого смеха. Надо было видеть лица парней в этот момент. Ну, что лучшая защита - нападение?