Немыслимо

<

***

       Не знаю каким образом, но нам удалось переубедить парней в своей версии, дошло до того, что Линдеманн в конце разговора даже извинился. Короче, я в глубоком восхищении, это так согрело меня и теперь мое сердце бьется сильно и знает почему. Оно бьется по-человечески, от полноты счастья. Да, наступит тот день, когда придётся сознаться в наших отношениях, но пока мы ведем размеренную игру. Нельзя вот так вот просто взять и шокировать их, плюс ко всему, я хочу, чтобы у нас с Рихом всё было стабильно. Мы пообещали, что любые вещи будем обговаривать и приходить к общему решению. Мне грустно и радостно одновременно. Мы распрощались с Круспе без всяких излишеств, без тоскливых слёз и гнусных объятий, он попросил, чтобы я не провожал его, потому что он не хочет видеть меня среди всеобщей толпы, что машет, словно в последний раз. Он просто зашел в номер, и в присутствии Шнайдера сказал: «До скорой встречи парни!» Но я знал, что эта встреча случится через неделю.

***

— Кого я вижу? Ландерс! Собственной персоной! — двинулся вперед в своих семимильных кедах Олли. — Привет, — поскольку ветер сейчас дул в бок и в спину, вряд ли имело смысл поворачиваться к нему грудью, чтобы поздороваться, поэтому своё короткое приветствие я кинул через плечо. — Ты только с отпуска? Вижу загорел, похорошел, — отвернувшись от ветра, он стал возле меня, наклоняя голову и жмурясь от солнца. — Да, позавчера только вернулся, — я не хочу раскидываться пышными словами и жестами о своём отдыхе человеку, которого знаю с работы. Хотя последние два месяца он считал меня чуть ли не своим лучшим другом, да и я в принципе хорошо к нему относился. — Соскучился, наверное, по всем? — его восковое лицо с кроткими глазами оказалось обрамленным густой черной бородой. Странно, ведь, когда я видел Оливера в последний раз, она была намного аккуратнее. — Кмх, точно не по коллегам и не по герру Гольдману, — усмехнулся я, разглядывая более пристально его, как все говорили, «военную бороду», она очень украшала его, придавая особенно мужественный вид. — Как твои дела? — У меня всё нормально, планирую перебраться на другую работу и переехать на Мюленштрассе, — как-то расстроено вымолвил Олли, прячась за натянутой улыбкой. — Не похоже, что нормально. Проблемы какие-то? — я знаю, что он жил ускоренными темпами, даже нельзя сказать, как белка во колесе, скорее, словно раскручивающаяся пружина от часов, галопом мчался на работу и с работы, что порой я не успевал заметить, как он появлялся и исчезал. — Да нет, помогаю одному родственнику расплачиваться с долгами, — промямлил он, словно имел ввиду «все будет хорошо, только вот эта проклятая штука ужасно мешает мне жить». — Расскажи лучше как ты. Познакомился с какой-то супер стройной блондинкой на море, а? Ага. С плотной высокой брюнеткой, первой молодости, старше меня, с миловидным подбородком, живыми глазами и сексуально прокуренным голосом. — Скажешь тоже, будто здесь таких нет. Все люди везде одинаковые, Олли, — мое тело, содрогаясь в душе от предчувствия близкого уничтожения, заявило неплохую мысль. — Есть разве что плохие и хорошие.

***

      Задумчивое, безответственное, полупевучее дуденье надолго остается единственным голосом одиночества. Жужжание насекомых над травой, в горячем летнем воздухе, сиянье солнца, ветерок, покачивание зеленых крон, блеск листьев. Летний, мирный, чуть зыблемый покой вокруг. Волшебные звучания природы. Третий день. Это самая странная пауза в моей жизни. Словно кто-то остановил фильм и пошёл за содовой, и я, как кадр, завис на огромном экране, ожидая, когда меня уже наконец-то запустят. Разве нет? Разве жизнь это не череда кадров из событий? Вступают новые, перечеркивая старые, они несутся один за другим, и тогда уже, себя не сдерживая, они разражают тебя всей своей полнотой — пусть лишь на беглый миг, но эта полнота дает блаженство совершенного удовлетворения, она несет в себе вечность — память. Возле него царило великое забвенье, блаженная неподвижность, невинность безвременности. Это было наиболее распущенное событие, но без всяких угрызений совести. Он  — воплощенный в образах, желанный апофеоз моего отрицания. Он  — банальный, но полный нежности восклицательный знак, что стоит у скучной строки жизни. Он  — хорошая акустика под сводами печали, чуть коснешься, а все уже гудит. Он  — туман, в котором не все так плохо… Блять, Риха, пока ты вернешься, я поэтом стану…

***

Маленькая стрелка на настенных часах отсчитывает время, словно отмеряет секунды каторги всех присутствующих ребят, что хотят поскорее завалится домой, чего-нибудь пожрать и поскорее упасть на кровать. Кажется, что она совсем скоро махнет, мол «бегите уже», но всякий раз, когда она хладнокровно и без задержки проходит через свой кульминационный пункт, это не имеет никакого значения. Сейчас только обед и перерыв в сорок минут. Таковы были эти часы для всех, не считая юной девицы Ивонны для которой работа, видимо, была действительно мучительно тяжелой, и нельзя было не пожалеть хрупкой девочки, на которую возложили дела бухгалтерии. — Слушай, тебе тут просили передать, — подбежала она ко мне, протягивая стаканчик с имбирным латте, и мило улыбнулась — Не прикалывайся, я же знаю, что ты купила, — если только не уклоняясь от чисто человеческих чувств, мне по каким-то нелепым причинам не было её жаль, как остальным. — Да бери, Кристен отказалась, я ей сучке несла, а к ней кто-то там пришёл, — видно было, что она испытывала по этому случаю даже невольную досаду. — Ну, спасибо тогда, — поблагодарил её, принимая к себе латте и замечая, что сегодня она сегодня не в белой рубашке, как обычно, а в приятной блузе, что плотно обтягивала хрупкие плечи и пышную грудь, с круглым вырезом вокруг шеи. — Я, кмх, ещё хотела спросить, к тебе вчера заходил такой парень с темными волосами, кто он? — ее горло сжал спазм, а сама она пыталась не смотреть в глаза. — Какой? Кристоф? — склонившись назад всем корпусом о стену, взглянул я на неё, не отрываясь от кофе. Ивонна так улыбнулась, словно вдруг почувствовала мгновенный приступ тошноты. — Наверное. Я не знаю его имени, он и раньше здесь бывал, — покраснев и опустив взгляд, ответила она. — Тогда это Кристоф. Очень хороший мой друг, но… — у меня появилась какая-то навязчивая идея, что я должен уберечь её от него. Господи, это же Шнай, ему лишь бы переспать с кем-то и всё, а Ивонна уже за ним, судя по всему, давно наблюдает. — Но, что? — в глазах девушки таится что-то чистое, словно сейчас же их них вспыхнет свет. — Дурак он немного, — добродушно улыбнулся я, делая глоток имбирного латте, — не советую. — Пфф, все мужчины дураки, надо уметь давать шанс человеку. Тем более не буду же я до конца жизни разглядывать красавчиком с «Плэйгёрл», — расхохоталась Ивонна высоким приятным голосом. — Кристоф, значит, — закусила она губу, — я поняла, хорошо, спасибо, Пауль. — Да не за что, — вот и яркий пример людей, живущих одной минутой и неспособных даже помыслить, что все может пойти по-другому. Ну, я предупреждал. Я предупреждал.

***

— С тобой что-то не то, — с плохо скрытым язвительным замечанием заявил Линдеманн. Я был весьма близок к тому, чтобы утратить всегдашнее свое равновесие. Тоскует ли кто-то из них двоих так, как я? Терзает ли кого-то сомнениями: не дожидаться здесь любимого человека, а взять и самовольно уехать к нему? В действительности существовала еще и другая причина, вызывавшая моё плохое настроение — Рих присылал эсэмэски, о том о сем, о погоде, о приезде, о его личных делах, и самое главное о нас, когда к исступленному веселью примешивается грусть. Это грустное исступление, когда он пишет, что сожалеет, что не взял с моря воды, ведь вкус соли напоминает ему о нашем первом поцелуе. А мне приходится на всё это радостно отвечать, хотя внутри всё головокружительно ускользает в печаль. — Всё нормально, устал просто, — пожимаю я плечами, нехотя поедая свой любимый гамбургер. — Ты ешь, как на поминках. Что случилось, гм? Давай, признавайся, —заниматься критикой человеческого состояния у Тилля главная фишка. — Да честно, ничего не случилось, голова болит, на работе такая суета, — указать разуму границы, которые сам с трудом переступаешь — моя фишка. — Это уж точно. У меня такая же фигня, я к Саре даже нормально заехать никак не могу, — свою еду он уписывал за обе щеки. — А, это поэтому ты сейчас сидишь в Макдональдсе и жрешь, хотя мог бы быть уже у неё, — с нотками горькой иронии произнес я, хотя только вежливость не дает мне расхохотаться столь же беспечно, сколь и насмешливо. — Это совсем не значит, что я не хочу её видеть, сложно объяснить, — видимо, я не вполне осведомлен, раз он считает вопрос почему-то сложным. — Всё равно не могу тебя понять, она хоть знает, что ты сейчас со мной? — мне рекомендуется не очень-то убаюкивать себя надеждами, вдруг и я, когда-то так схочу ускользнуть. — Черт, Пауль, конечно же нет. Просто иногда нужно отдыхать друг от друга, тогда становится намного легче и проще, — он принялся вытирать салфеткой свои плотные губы. — Расскажи мне, как это, — я взволнованно принялся размешивать сок в стакане, отводя от Тилля взгляд. — Что «это»? — спросил он, словно придумывая, как бы наиболее метко ответить мне в дальнейшем. — Отдыхать друг от друга. Мне казалось, если ты любишь человека, то он никогда тебе не надоест, — сочту своей обязанностью побледнеть в этот момент. — Ну, знаешь, всё иногда надоедает, даже жизнь, но ты же не перестаешь её любить, — от этих слов меня немного передергивает. — Но разве это не нарушает доверие? Сара, например, сейчас думает, что ты занят, а ты здесь, — какое-то новое выражение, появляется в его глазах, ибо он почувствовал, что последняя фраза обращена к нему, как упрек. — С доверием тоже самое. Оно любит определенную дистанцию, Пауль, и даже разлуку, — яростно противопоставляет Линдеманн одну крайнюю точку зрения другой. — Тогда это херня, а не доверие… — сделал я физиономию, выражавшую решительную независимость и строптивость. — Господи, Пауль, любовь — это война, это в фильмах всё ванильно и непринужденно, а в реальной жизни, это диверсионная штука, — кажется, что в его мозгу, где создавались понятия и представления, все смешалось. — Чего ты вообще так завелся? — Да я не завелся, — вскинув руку над головой, я решил ограничиться своей довольно примитивной мыслью. Может и вправду не стоит развивать эту тему. Я продолжил есть, но мне не давали покоя сказанные им слова. Следуя его предположениям, то любовь — это свобода в виде дезертирства. Получается какая-то безвкусица и пошлость. — Тилль, — позвал я его, отрываясь от лакомого куска м`яса. — М? — с молчаливой оглядкой промычал он. — Скажи мне… кмх, любовь — это ведь война друга за друга, а не против друг друга? — более грустным и сломленным тоном выразился я. Линдеманн подозрительно замер и мне почудилось, что его холодный, как лед, взгляд, сдавит и мое сердце. — Да, — удивленно и замедленно кивнул он, через силу глотая кусок чизбургера, — наверное, это так. Скорее всего я смолол полнейшую чушь…

***

Мне пришлось спуститься через метро, вдоль не очень знакомой мне улицы, и в половине шестого я уже был дома. Оставив свои вещи в прихожей, я зашел передохнуть в гостиную, сегодня день на работе выдался уж слишком тяжелым и странным, то ли я ещё от отпуска не отошел. «Расслабился ты, Пауль» — подумал я, плюхаясь на диван, что был придвинут к стене. Я взглянул на покрытый небесным сукном круглый столик, на котором для утоления жажды у меня всегда стоял графин с водой, и хотя я лишь поливал с помощью него цветы на подоконнике, он продолжал там стоять. Мысли, бродившие у меня в голове, уже стали совсем непонятны. От Рихарда сегодня не было ни единого сообщения. Я достал свой телефон и зашел в нашу переписку. Это придавало мне утонченное наслаждение, не отдав дань простым благам жизни, которые так возвышенны, я первым делом брался читать текст, чтобы хоть как-то оживиться. Вот последнее: «Сегодня мне приснилось, что ты, словно напиток, пробегаешь по моим жилам. Я слышал твой голос, который вопил: «Вставай, вставай, открывай глаза, ну, же Рихард! Соберись с силами и встань, чёрт побери!» Короче, покоя ты мне даже во сне не даешь, хехех. Уже собрал все вещи и рассчитался на работе, завтра выезжаю.» Я усиленно старался, чтобы во мне ни на чуточку не убавилась радость и я не расстроился из-за этих сообщений. Позавчерашняя переписка: 12:34 Я: — Только не вздумай сейчас ржать, но, что тебе приготовить, когда ты приедешь? 12:37 Рихард: — Себя *игривый смайлик, я очень соскучился. 12:37 Я: — Я серьезно, может заказать ужин на дом? 12:38 Рихард: — Я тоже серьезно, знаешь, как мне хочется искусать тебя. 12:38 Я: — Ты неисправим, Круспе. 15:25 Рихард: — Я подумал, что после того, как мы выпьем за мой приезд, у меня просто отвалится печень, поэтому приготовь её. 15:30 Я: — Охохо, смотри, чтобы у тебя ничего другое не отвалилось! 15:42 Я: Хорошо, приготовлю печень, не злись. С последним словом я замахнулся вялой рукой, чтобы прочесать волосы и уронил телефон с такой силой, что мои нервы и без того взвинчены этими сообщениями, испуганно вздрогнули. — Печень.чёрт, надо купить, — эти громовые слова прозвучали со всей яростно гремящей мощью, пока я тянулся за телефоном. И в самом деле — вмешательство сил «сверху» тотчас оказало свое действие: я случайно набрал Рихарда, гудки уже шли. Я резко спохватился на диване, взял себя в руки, раскисшее лицо попытался убрать, улыбаясь, глядя в экран на свои бледные глаза, старался придать самому себе радостного вида и… сбросить? Мы не звонили друг другу, мы договорились этого не делать, но… я хочу его услышать, я так скучаю по нему, я не могу сбросить вызов, мои руки не дают этого сделать. — Алло? — сильно пронзает. Хватает за сердце, раздирает… маленькое слово взволновывает до глубины души. — Риш… — склонил голову набок, взгляд моих бледных глаз, наверное, померк, когда разорванный рот произнес его имя в одинокой скорби. — Пауль, что-то случилось? — язык у него не заплетался, он очень серьезным тоном спросил меня. Почему-то мой всхлип, вырывавшиеся из стесненной груди и дрожащий, сморщенный подбородок, с которого покатилась слеза не дала мне возможности ответить. — Пауль, с тобой всё нормально? — ещё более строго и взволнованно перефразировал Круспе свой вопрос. — Я…я печень не купил, — губы мои, еще раскрытые, улыбнулись нескромной улыбкой, на щеке обозначилась ямочка, и я радостно кашлянул, отгоняя от себя приступ накатившихся слёз. Я слышу его голос. — Хух, блять, пугаешь, — с облегчение вздохнул он на другом конце. — Почему не пишешь? Я целый день жду сообщений, — говоря грубо и прямо, чуть ли не упрекая его в этом выразился я. — Эммм, тут такое дело… — он глубоко перевел дыхание своим мягким и расслабляющим голосом, полным предчувствий и воспоминаний. — Ты не приедешь или что? — ну, теперь я познаю все крестные муки и буду проливать горькие слезы в течении часа. — Да нет, я приеду, — тяжко вымолвил он, — не в этом дело. — А в чём? Рих, если тебе интересно, я сейчас сижу на диване и чуть ли не захлебываюсь слезами, с комком соплей в горле с размером в гребаный Берлин, — чувствую определенное воздействие нервов на желудок так, как ощущаю тошнотворное покачивание. — Тогда вытри слезы и выплюнь сопли, я минут через двадцать буду, — добродушно засмеялся Круспе, — хотел тебе сюрприз сделать, на день раньше приехать. Только вместо оглушающего ответа стояла мертвая тишина, которая наполняла сердце почти тем же чувством благоговения. Что?! Он… — Пауль? — неспешно позвал Рихард, чтобы убедиться, что я ещё не положил трубку. — Боюсь твой телефон не выдержит моих визгов! — я вскочил на ноги и стоял, как дозорный, только не трубил в рожок, извещая соседей о радостной новости! — А ты попробуй, — послышался довольный смешок. Я положил телефон на стол и, складывая руки рупором, прокричал в трубку с мужеством и симпатией, не обращая внимания на свой рваный голос: — Аааааааааааааа! Ааааааооооооо! С телефона раздался звонкий смех.

***

Ликование от того, что Круспе сейчас появится у меня дома, и отчаяние, потому что еда не приготовлена, в квартире бардак и сам выгляжу не важно! Взрывы ярости на грязную душевую кабинку, разбросанные по квартире вещи и, как некстати, разлитую воду с долбаного графина. Истерические приступы смеха на распечатаную фотку прямо над моей кроватью, где мы с Линдеманном и Шнаем на Хэллоуине в полуголом виде. Что он подумает? Университетская вечеринка была, что поделать? Озорная радость, что взвинчивает нервы хмелем возбуждения, именно так она звучит среди перипетий жизни. Перевожу взгляд на наручные часы, пока запихиваю в стиралку гору вещей, некоторые из них лежали ещё с отпуска. Чёрт! Если бы он только сказал, что будет сегодня! Я бы всё успел. Останавливаюсь у зеркала, переодевая футболку, замечаю своё пылающее лицо, блеск расширенных глаз, то, что можно было назвать судорожной напряженностью. Испытываю мучительную сосредоточенность на данном, переживаемом мгновении. — Я красавчик… я крутой, — с живой игрой выражений произношу я, рассматривая себя в отражении, — кто-то сказал поцелуй с языком? Кто-то сказал секс? Улыбаясь и подмигивая, смотрю на указательный и большой пальцы, которые я соединил округлым движением, мол всё будет окей. Выхожу из квартиры, закрываю дверь и спускаюсь лестницей вниз. Одну руку засовываю в карман и прищуриваю глаза, чтобы, в случае чего, на сто процентов быть уверенным, что это Рих, и не наброситься на совершенно другого человека, а в порыве эмоций у меня такое бывает. Продолжаю спускаться, откинув плечи назад и свесив голову на грудь, замечаю каждую ступеньку, словно отсчитывая время до нашей встречи. «Пауль» — слышу обожаемый голос, который произносит моё имя, где-то внизу. Галлюцинации? Показалось, что слова едва ли доходят до моего сознания. Но постепенно, по мере того, как я все больше спускался, он, вероятно, поднимался все выше и выше, пока не выпрямился во весь рост, увидев меня. Я застыл на одной ступеньки, а его величественное чело побагровело, лобные арабески сдвинулись вверх и напряглись, бледные глазки расширились, в них вспыхнула радость. — Привет, — все же я так влюбился в этот взгляд, делавший моё сердце особенно восприимчивым к его сладостному очарованию. Рих был в чёрной свободной майке, его крепкие руки были обнажены, из-под легкой ткани широкая грудь выступала так свободно и мягко, а широкие шорты блистали и таяли на нём. Ну, как тут не бросится в объятия великолепного Круспе с роскошным поцелуем? Я усмехнулся, отдаваясь заливавшему потоку счастья, и бросился к нему. — Стой, — он поставил плашмя ладонь — широкую с острыми ногтями, как бы прося меня остановиться. Но я не обратил на это особого внимания, подлетел к нему и верхней губой яростно уперся в его нижнюю, так что углы рта поднялись, в мягкой улыбке, а подбородок выпятился, и медленно стал двигаться, втягивая Рихарда в поцелуй. Свою правую руку я поднял до уровня головы, затем выше, сжав нехилый клок его тёмных волос, а левую разместил на могущественном плече. Виртуозно изображая страсть, несмотря на свое легковесное восхищение и свой шумно выражаемый восторг, Рих уперся в мою грудь, смягчая поцелуй, требуя чуткой бережности, чтобы осторожно разорвать его. Я намеревался целовать Круспе до бесконечности, но затем, приоткрыв глаза, чтобы взглянуть на него, я увидел Кристиана, кузена Сары, что хоть и был восхищен развертывающимся перед ним зрелищем, с трудом скрывал свой страх и желание удрать. Меня охватил испуг — в нем была и радость и тревога. Я съехал на самый край рта, скользил несколько мгновений по краю его губ, потом почти по прямой вернулся на середину, поцеловал здесь еще раз и остановился. — Прости, — теперь, оторвавшись, я понял, почему он сказал «стой», увидев, что я решительно направился к нему. Очень ли меня сейчас угнетало, то что я так лохонулся? Нет, не особенно. Да и что может быть такого уж угнетающего, если я так по нему соскучился. Но все же у меня возникло такое чувство, что и в этом случае, и в других ему подобных, следует молчать и хранить строгую стыдливую тайну наших отношений. — Кристиан, ты ничего не видел, — это звучало довольно-таки забавно, довольно-таки чудовищно, когда Рих произнес эти слова, довольно закусывая губы, а я до сих пор находился в объятиях, с его руками на талии. Мы посмотрели на него: глаза Лоренца лихорадочно блестели, а лицо и руки, наверное, были холодны как лед от испуга. — Я не могу запретить вам продолжать это… приветствие? Если вас так одолевает любопытство, полизать друг друга. Наши взоры с Рихом встретились, но глаза забегали вверх и вниз от смущения, что было, впрочем, вполне понятно при данных условиях, но он улыбнулся слегка кокетливо, склонив голову набок и чуть вытянув губы, повторил ещё раз: — Ты ничего не видел, и постарайся, чтобы никто другой этого тоже не знал. — Пфффф! Я постараюсь скорее это забыть, чем переубеждать себя, что я ничего не видел! — трепет пробежал по его телу, он вздохнул, а верхней частью тела склонился вперед. — Мы идём? Я в туалет хочу. — Идём? — Круспе вздохнул мне прямо в ухо и я почувствовал, как мороз подрал по коже, явление, которое именуется «мурашками». — Ага, — тем не менее я был растроган, трепет и волнение были вызваны растерянностью, которая охватила меня от шепота Рихарда, чьи руки я держал в своих и который прошептал ещё раз на ухо «веди».