мы

они встречаются с другой стороны тоннеля. морита говорит: «с очередной победой, кэп», оглядывается за его спину, чтобы похлопать баки по плечу. и не находит никого. — куда ты дел барнса? — хмуро спрашивает он, надеясь, что ответит сам барнс. но стив не отвечает ничего. стив не уверен, что вообще сможет ещё хоть раз заговорить. ему кажется, что связки вырвало из горла, и на месте их теперь кровавая рана. он думает, что эту рану теперь заметит каждый, она ведь такая очевидная. такая... отчаяние, топящее его, заслуживает какой-нибудь половины тела (или хотя бы сердца). баки заслуживает. заслуживал. ведь в конце концов все, что от нас остаётся — глаголы в прошедшем времени. стив не понимает, как это так: они только что говорили о кони-айленд и хот-догах, а теперь он едет в бронированной машине, сидя на заднем сидении в одиночестве. водитель ничего не говорит, даже не старается незаметно обернуться и посмотреть на роджерса. в штаб он прибывает за полчаса до всей остальной команды. пегги пытается что-то спросить, а стив отталкивает ее, чувствуя, как в глазах темнеет от подступающей тошноты. нужно сообщить филлипсу, что они взяли золу, нужно написать рапорт, нужно сказать, что та похоронка теперь к месту. нужно столько всего сделать, а единственное, чего хочется стиву — застрелиться. — полковник филлипс, — выдыхает стив, заваливаясь в кабинет, — должен сообщить: зола взят. он не может заставить себя сказать это. стив не имеет права распоряжаться судьбой баки, его датами жизни и смерти. баки бы не хотел. баки, наверное, сказал бы, что стив идиот. нельзя так беспокоиться за простого сержанта (для стива этот сержант — поцелуи в темной спальне, прикосновения на маленькой кухне, признания в любви перед боем и весь мир абсолютно везде). — что-то ещё? — спрашивает филлипс, не отрываясь от бумаг. — сержант барнс погиб при исполнении, — слова сжигают все, что осталось от связок в горле, и стиву хочется выть от боли. в дверях стоит пегги, и из ее рук падает стопка бумаг, когда он оборачивается. стив ненавидит это чувство, он эгоистично думал абсолютно всю свою жизнь, что баки его переживет. болезненный ребенок, астма, нищета. только баки смеялся, говорил, что стив младше на год и переживет его ещё лет на десять. стиву даже этих нескольких часов хватает, чтобы знать, что жить он больше не хочет. написав рапорт, в котором ещё раз приходится признать, что баки больше нет, стив уходит в увольнительную до конца недели. филлипс, конечно, тот ещё мудак, но понимает. роджерс сидит в полуразрушенном баре и пьёт, не слушая того, что говорит картер. посмотрел бы он на неё, умирающую на войне: ты уже ничего не хочешь, просто жить. хотя бы чуть-чуть. пегги уходит, так и не добившись ничего. ревущие коммандос приходят через час. они все чистые и зачем-то напялили парадные кители. роджерс усмехается в стакан, пока дуган наливает всем выпить. — за джеймса барнса, — поднимает свою стопку морита, — память о котором останется в веках. зачем, думает стив, чокаясь. зачем жить памяти, когда мертвы улыбка, глаза, прикосновения. зачем, когда остаются лишь слова в прошедшем времени и похороны на родине в пустом гробу.