послесловие

Питер рассчитывает, сколько времени ему нужно, чтобы вернуться. Каждый раз, когда время выходит, он рассчитывает заново. Он верит, он не верит – как он может не верить, если видел это собственными глазами, как он может верить, если это – так больно. Больно – его мир взрывается и оседает к ногам серыми хлопьями. Тони Старк не мог умереть. Это простая истина. Мэй смотрит на него внимательнее, чем обычно, разбрасываясь ласковыми словами и нежными жестами. Она повторяет: - Ты всегда можешь поговорить со мной. А Питер едва сдерживается, чтобы не засмеяться, чтобы не закричать – он не нуждается в утешении, где-то глубоко внутри он ненавидит каждое слово сочувствия, каждую попытку помочь. Ему нравится чувствовать боль. Это все, что у него осталось, и Питер собирает ее кончиками пальцев, обещая нести всю жизнь. Он знает, что это неправильно. Что люди отпускают и живут дальше, но он отказывается выбирать такой путь, путь – предательство, путь – счастье. Тони Старк – взрывы и мертвые вселенные, забыть о нем, отпустить его, искать спасение в чьих-то любимых-нелюбимых руках, в своих собственных обрывочных стремлениях – уничтоженных, разбитых стремлениях, Питер выращивает цветы на кладбище внутри себя и относит их к одной единственной могиле. Питер оборачивается на улицах, пытаясь поймать чужое присутствие за спиной – на улицах, где они никогда не встречались – Питер с трудом заставляет себя надеть костюм, но проходят дни, недели, месяцы – они все еще проходят, как будто миру все равно, как будто мир может двигаться дальше – и Питер крепче вцепляется в эту боль, высекает ее, полирует ее, как обезумевший скульптор, и затем вдруг начинает срываться в ночное небо каждый день. С очередной крыши, навстречу очередному грабителю, очередному мелкому преступнику, навстречу убийце и новым сумасшедшим богам, которые никогда не переведутся в этом мире. Вдруг – он не может жить без этого. Мэй не понимает, но делает вид, будто понимает – Питер на нее не злиться и улыбается искренне, потому что он не то что бы отказывается жить, наоборот – он ловит каждый момент, рассекая реальность яркостью, он находит и смысл, и желание, вот только – ему снится война, ему снятся миллионы войн, и он вгрызается в эти сны, они теперь – вовсе не кошмар. Боль – все, что у него осталось. От Тони Старка, от Тони, Тони, Тони, который не мог умереть. Осталось на память, на прощание, вместо кричащих обещаний о загробной жизни, о встречах, которые никогда не случатся, у него осталась боль, и этого почти – никогда не – достаточно. Пока Питер будет любить этого человека – кто, да кто он тебе, иногда спрашивает он сам себя и тут же отвечает – не отец и не друг, сияющее солнце, вселенная и черные дыры, все, что было в этом мире прекрасного и больного – пока он будет чувствовать боль, Тони никуда не уйдет. Боль – это и есть Тони. Питер ловит на себе взгляды других Мстителей, когда пересекается с ними, они либо слепые, с нотами горечи и смирения, либо – совсем такие же, как у него. Он ловит на себе взгляды и понимает, что если боль – все, что осталось у него на память, то война – все, что досталось ему в наследство. Где нормальность, а где мы? Тони говорил об этом, Тони знал это лучше других, все они никогда не смогут стать нормальными, у них в груди – особое сердце, они так отличны от других людей, будто больше уже не люди.Они не могут перестать воевать – за что-то, против кого-то, рядом с кем-то, неважно, в мире миллион причин, чтобы оправдать их существование. Питер принимает это с радостью, Питер кидается навстречу любой опасности и незаметно, про себя улыбается, стоит только впереди мелькнуть смерти. Так он становится ближе к Тони, он занимает место, к которому никогда не мог подобраться раньше – раньшеразбивается со звоном и грохотом, с криками и слезами, снова и снова разбивается его раньше, где были теплые глаза и невозможная, нарушающая все законы улыбка, больше ни у кого такой нет и не будет, когда он смотрит на Морган Старк и находит слабое отражение этой улыбки в ней, он знает, что она станет такой же, как они – на место своих, на место тех, кто стоял с ним плечом к плечу, спина к спине. Тони не хотел для него такой судьбы. Тони умер. Иногда Питер кричит – по ночам, не дома, конечно же, не дома, он кричит, стоя на коленях на крыше, зажимая ладонями уши, почти беззвучно, закрывая глаза, чтобы не видеть, как вспыхивает миллионами окон Нью-Йорк, теперь навсегда чужой Ньй-Йорк, чтобы не знать, что в этом городе нет одного человека, чтобы не помнить – ало-серое небо и пепел, когда Земля стала похожа на Титан – Питер плохо помнит Титан, Питер плохо помнит все, что было раньше, потому что оказывается, что это было так неважно – чтобы не помнить, не помнить, не помнить это лицо. Иногда он больше всего на свете хочет забыть, ему одиноко, навсегда одиноко – почему, почему, почему ты ушел, кричит Питер и не пытается собрать себя заново, его разрывает это одиночество, пустота в чужом доме, пустота в этом городе, пустота в этой вселенной, пока не остаются только кричащие атомы, разбросанные всюду, где только упоминалось это имя, а Питер Паркер умирает. Иногда он кричит. Он должен был плакать – дети должны уметь плакать, и отпускать, и отправляться в свое ослепительно сияющее будущее. Но Питер откуда-то знает, что никогда больше не найдет в себе слез. Он живет, живет, живет – с костюмом вместо кожи, с заданиями вместо уроков, с войной вместо мечты, с кладбищем, где стоит одна единственная могила. Он не верит и рассчитывает время, не сомневаясь ни на секунду, что однажды он встретит Тони снова, как и положено – посреди сражения, посреди нового конца света, посреди безумия, страха и надежды, и он встанет рядом, и ни за что не даст ему умереть опять, и тогда, может быть, он будет плакать, и научится отпускать, и вернет свое светлое будущее. Каждый раз, когда он бросает себя в очередную битву, он видит блеск ало-золотого костюма в небе. Ради этого он теперь живет.