Маска: Выбор (он же "Black Despair", том 1)

Пряники медового месяца

Каждый раз, укладываясь спать в комнате Кристины, Эрику приходилось надевать маску. И когда она не спала, он тоже постоянно вынужден был находиться в маске. По опыту он знал, что слишком долгое ношение маски вызывает воспаление на его чувствительной коже, что может привести к различным неприятным заболеваниям. Со дня свадьбы прошла уже неделя, всё это время маска была на нём, днём и ночью, и уже начали проявляться признаки раздражения. Этим утром он ощутил жар на коже, в некоторых местах появилась мелкая сыпь. Он чувствовал, что в тех местах, где края маски касаются его плоти, формируются рубцы. Если он не снимет её сегодня ночью, его глаза опухнут, и это уродство будет заметно через прорези. Он подождал, пока Кристина не заснула, и в темноте снял маску, освободив лицо из плена. Прохладный воздух принес облегчение его искорёженной плоти. Он аккуратно положил маску на грудь, его рука была готова вернуть её назад, если Кристина вдруг очнётся ото сна. Даже в тёмной комнате он чувствовал себя уязвимым. Маски Эрику делал из тончайшей кожи самый прекрасный кожевенный мастер в Париже. Со стоимостью проблем никогда не возникало, если они выходили того уровня мастерства, на которое он рассчитывал. Они были сделаны из лайки, столь прекрасной, что она в совершенстве облегала контуры его необычного лица. Кожа в маске была неоднородной по толщине и твердости. Область лба, глазниц и щек была самой тонкой и наиболее пластичной, в то время как кожа, формирующая нос, была толстой и твердой. Он прикрепил к ней тонкие ремни, которые скреплялись пряжкой на затылке. Маска была его защитой от жестокости людей. Вряд ли он мог сказать, что ему нравится носить маску, но вместе с тем она была единственной неизменной чертой в его жизни, его постоянным компаньоном. Она скрывала его величайший позор — его лицо. Теперь, как бы это ни казалось ему невероятным, он был женат на красивой женщине. Эрик похитил Кристину не только из-за её намерений сбежать с виконтом де Шаньи, но и потому, что ни дня больше не мог оставаться в одиночестве. Он был готов взорвать пол-Парижа, чтобы прекратить эту боль, полностью уверенный, что Кристина отвергнет его, предпочтёт смерть замужеству. Сколько бы времени ни было отмерено ему на этой земле, каждую оставшуюся минуту он проведёт рядом с ней. Эрик аккуратно вернул маску на лицо и уснул.

***

Со дня свадьбы прошло три недели, и они установили у себя удобный распорядок. По утрам Эрик готовил Кристине завтрак, который она съедала в одиночестве. После этого он начинал готовить обед — который ей опять-таки приходилось съедать в одиночестве, пока Эрик занимался своими делами в музыкальной комнате. Всё то время, пока он оставлял её в одиночестве, Кристина занималась шитьём. Она проверяла свой гардероб и делала необходимый ремонт своих вещей. Она даже убедила Эрика отдавать ей на починку часть своей одежды. Он имел прискорбную привычку выбрасывать повреждённые вещи и заменять их новыми. В детстве Кристина терпеть не могла заниматься шитьём с матушкой Валериус, но теперь она приветствовала всё, чем можно было себя занять и что позволяло отвлечься от мыслей о прошлых своих стремлениях и надеждах. Когда было заштопано всё, что только можно было заштопать, она вновь столкнулась с вынужденным бездельем во второй половине дня. В размышлениях, чем можно себя занять, Кристине пришла в голову идея сделать свой собственный Salon du Thé. После обеда она стала готовить и подавать к чаю собственную выпечку. Все кондитерские изделия были настолько крошечными, что Эрик без проблем мог их съедать, ни снимая маску. Во второй половине дня они встречались в библиотеке за чаепитием. Кристина начинала с того, что наливала каждому из них горячую чашечку ароматного чая, обычно жасминового или мятного. Затем она подавала свои свежеиспеченные кондитерские изделия: фруктовые пирожные, маленькие канеле, различные печенья или птифуры. Обычно они выпивали два чайничка с разными сортами чая, но иногда она меняла напиток и готовила горячий шоколад или кофе. Эрик выпивал и съедал всё, что она подавала, с одинаковым аппетитом. Его излюбленным лакомством во время вечерних чаепитий были крошечные печенья с патокой. Слишком часто она их делать не могла. В поисках вкусного лакомства Эрик даже стал в разное время суток совершать набеги на её жестяную банку с печеньем. До открытия своего «салона» Кристина понятия не имела, когда он ест, ей даже казалось, что он по несколько дней может обходиться без еды. Она ни разу не видела никаких объедков или других признаков того, что он вообще принимает пищу. Теперь же у него урчало в животе, если её чаепитие хоть чуточку задерживалось. «Весь этот жуткий шум из-за вашей медлительности сегодня», — говорил он. В ожидании, пока она его позовёт, Эрик стоял и нетерпеливо переминался под дверью своей комнаты. После чего пересекал кабинет, миновал спальню Кристины и вбегал в библиотеку. Заключая брачный договор, Эрик попросил её составлять ему компанию, однако при этом Кристина не могла упрекнуть его в том, что он навязывает ей свою компанию — в сущности, она редко его видела вне установленного времени. Она обнаружила, что Эрик довольно часто выходит на берег озера и поёт самые красивые свои песни, будто выступая перед зрителями. Однажды она даже подсмотрела, как он отвешивает глубокий церемонный поклон. Кристина привыкла к постоянному контакту с другими людьми. Она была приучена к продолжительному общению, привыкла к компании оперных исполнителей. Теперь же она начинала чувствовать себя одинокой. Она скучала по долгим разговорам с Мэг, малышкой Жамм и ещё с несколькими балеринами и хористками. Когда Кристина приехала в Оперу, Мэг оказала ей поддержку и вскоре стала её задушевной подругой. Хористка и балерина обнаружили, что у них много общего: главным образом их любовь к опере, представлениям, а также стремление водить знакомство с некоторыми известными аристократами, часто посещающими Оперу. Грубоватый тон и манеры Эрика всё ещё время от времени пугали её, но постепенно она привыкала к его нраву. Она снова стала считать его своим покровителем, своим Ангелом Музыки — как тогда, когда впервые услышала его голос. Самым главным было то, что он сдержал своё обещание и никогда не требовал от нее большего, чем просто составлять ему компанию. Однако она ничего не могла поделать со своими мыслями, упорно возвращавшимися к Раулю. Ей хотелось найти какой-нибудь способ снова увидеть его и узнать, всё ли с ним хорошо и выздоровел ли он. Наверняка он точно так же беспокоится за неё. Если бы только можно было передать ему весточку! Она не собиралась изменять Эрику, но в мыслях постоянно перебирала бесчисленные возможности для краткого свидания с Раулем. Вечера они с Эриком проводили в библиотеке, вместе читая и занимаясь музыкой. Каждый день она оставляла себе немного времени перед сном, чтобы сделать записи в своём дневнике, и лишь потом ложилась в постель, а рядом на ковре, как обычно, устраивался Эрик. Теперь её жизнь не была столь наполненной событиями, как это было прежде, до свадьбы с Эриком, и на страницы дневника она изливала мысли и чувства, а не описание событий. А также записывала новые рецепты выпечки, которые сама придумывала. Это был период покоя — затишья, во время которого их брак ничего не терял, но и не приобретал.

***

После колоссальной жертвы, на которую она пошла ради спасения Рауля, Кристина чувствовала, что она заслуживает чуть больше нормальности в своей жизни. Она высоко ценила то, что Эрик по отношению к ней был доброжелательным и вежливым, но она его не любила — и никогда не полюбит. Кристина скучала по солнечному свету и по его тёплым лучам, согревающим её кожу. Она скучала по матушке Валериус, по своей подруге Мэг, а больше всего она скучала по Раулю. Ей хотелось, чтобы хоть иногда, хоть изредка её окружали люди, которых она любила. И теперь в библиотеке, сидя на стуле неподалёку от Эрика, Кристина не могла удержаться от размышлений о Рауле. Если он поправился, то сейчас в поисках её мог прочёсывать все помещения Оперы. Она раздумывала, что сказать Эрику, чтобы он позволил ей выйти наверх, одновременно презирая себя за свои предательские мысли. Милый, дорогой Рауль! Он был готов бросить вызов своему брату за право жениться на ней. Их встречи были краткими, но каждая из них сближала их сердца. Его пламенные поцелуи и томительные прикосновения оставили незабываемый след в её душе. Всё, что у неё осталось от этой любви, — лишь фотография Рауля, случайно запутавшаяся среди её одежды, когда Эрик относил вниз её вещи. На фотокарточке Рауль был облачён в морскую форму. На заднем плане — корабль, на котором он служил. Он сказал, что думал о ней в тот момент, когда была сделана эта фотография. — Эрик, я ужасно скучаю по матушке Валериус, мне нужно её проведать. — Вы же знаете, что я позаботился об этом. Я нанял сиделку, чтобы та жила с ней. За ней прекрасно ухаживают. — Он встал, чтобы налить себе бокал вина. — Это не то же самое, Эрик. Она наверняка скучает по мне. — Мы как-нибудь в ближайшее время подумаем о визитах. — Спасибо. А могу я сегодня встретиться с моей подругой Мэг? Он тут же откинулся на спинку кресла, глядя на неё прищуренными глазами. — А сейчас мы подбираемся к тому, чего вы на самом деле хотите, моя дорогая жена. Вы хотите подняться наверх, чтобы увидеться с ним, не так ли? — прорычал Эрик. Он смотрел на неё, а на его губах намертво застыла жёсткая улыбка. — Стыд и срам. Использовать малышку Жири, чтобы прикрыть ваше стремление к виконту. Как ужасно вы, должно быть, скучаете по этому оболтусу! — Я действительно хочу увидеться с Мэг, — умоляюще сказала Кристина, не глядя на него из опасения, что он сможет прочитать её мысли. — Моя маленькая певчая птичка, как же тебя, должно быть, тяготит скука нашей повседневной жизни, — протянул он, его нарочито слащавый голос сочился сарказмом, пальцы крепко стиснули подлокотники кресла. — Эрик, пожалуйста. Почему вы держите меня здесь взаперти? — Кристине хотелось отодвинуться от него подальше, но она знала, что это только усилит его гнев. Он подошел к её стулу и навис над ней. — Ты моя жена. Моя! У тебя нет таких дел, ради которых надо бегать по Опере! — закричал он. «По той самой Опере, откуда ты меня забрал», — в ней тоже начал закипать гнев. — Да, я ваша жена, но я имею право увидеть свет и навестить своих друзей! — Единственный, кого ты должна видеть, — это я! Я... я... твой муж! — сорвался он на крик. Затем вдруг резко упал перед ней на колени, крепко вцепившись в её юбку. Тихо, чуть громче шёпота, он застонал: — Я больше всего хочу, чтобы ты была счастлива, но мне нужна твоя любовь. — Я... Я делаю всё возможное, — ответила она. — Это моё лицо заставляет тебя... вас... отказывать мне... в любви? Кристина была вынуждена отвести взгляд. В его голосе звучали мучение и тоска, и это терзало её сердце. — Мне нужно время. — Время? Это всё? И тогда вы полюбите меня? Я дам вам время... но поклянитесь, что затем вы полюбите меня, Кристина, поклянитесь! Он спрятал лицо в её юбках и разрыдался. Тихими, сдержанными, осторожными рыданиями, словно она не должна была их услышать. Он был взволнован и находился к ней так близко, что она ощущала его запах. Почему-то он напоминал ей о смерти. Кристина невольно отвернулась. — Обещайте мне, что будете помнить о своих клятвах. — Я не забуду свои клятвы! — ответила она со всей искренностью, которую смогла собрать. Вид его страданий разбивал ей сердце. — Произнесённые перед священником, — напомнил он ей, всё ещё стоя на коленях. Юбки приглушали его голос, из-под них слышались лишь глухие завывания. — Я помню... Эрик. Но когда мне будет разрешено подняться наверх? Я хочу увидеть солнечный свет, — упорствовала она. В мгновение ока Эрик был уже на ногах и возвышался над ней, сверкая широко раскрытыми глазами. — Ни мальчишки, ни света! — крикнул он, приближаясь к ней, и указал на свою маску: — Это... это — ваше будущее. Только это! Она задохнулась от его слов и убежала, обхватив себя руками. Эрик страдальческим, холодным голосом крикнул ей вслед: — Вам придётся сначала похоронить меня, чтобы снова увидеть дневной свет! Кристина влетела в свою комнату, хлопнув дверью. В том, что он был изуродован и нелюбим, не было её вины. Она изо всех сил старалась сдержать своё слово и составлять ему приятную компанию. И он не имеет права закрывать её от мира только потому, что она не может его полюбить. Мысль о том, что ей придётся всю жизнь провести на пятом подвальном этаже Оперы, была невыносима. «Если он умрёт, я оставлю его там, где он упадёт, и убегу так быстро, как только смогу». Её взгляд привлекла маленькая бутылочка на туалетном столике, но Кристина тут же отвернулась, охваченная рыданиями. Она достала из комода фотографию Рауля и, устроившись на кровати, свернулась в клубок, прижав Рауля к себе.

***

Всю ночь Эрик колотил по клавишам, словно наказывая фортепиано в музыкальной комнате. Он играл тяжело, с неистовыми вспышками, снова и снова повторяя одни и те же отрывки. Ни одна песня не сорвалась с его губ. Кристина слушала, как он играет, вымещая свою боль и страдания на фортепиано. Она слышала в его музыке обращённую к ней мольбу, но отказывалась выйти и успокоить его боль, думая только о своём гневе, о его притязаниях и о своих потерянных свободе и любви. Если ей не суждено покинуть подвалы, то и он не дождётся от неё сострадания и участия. Эрик играл, не переставая; а затем, спустя несколько минут после полуночи, она услышала нестройный аккорд, и музыка внезапно остановилась. Кристина вышла из своей комнаты и направилась к музыкальной комнате. Он ушёл. Всё, что от неё требовалось, — это сидеть рядом с ним на скамеечке. Это успокоило бы его боль, и всё было бы хорошо. Кристина постучала в его дверь. Ответа не последовало, и она толкнула створку, открывая. В комнате было темно, за исключением мерцания одной почти погасшей свечи. Кристина не знала, что будет делать, если он окажется в своём гробу. Тем не менее, она проскользнула в полумрак. На одной из стен висели кожаные ремни разных размеров. Она боялась даже представить, для чего их использовали. Стоявший посреди комнаты открытый гроб вызвал у неё испуганный вздох. И тут она увидела Эрика — тот сидел, сгорбившись на стуле, в глубине комнаты и раскачивался. — Убирайтесь! — закричал он. — Оставьте меня. Возвращайтесь в свою комнату и дальше мечтайте о том, чтобы уйти от меня. — Нет, Эрик, я не уйду. — Надеюсь, вам понравился мой «Дон Жуан Торжествующий». — Так это его вы играли? — Разве вы не почувствовали его боль? Разве он не обжёг вас? — спросил он. — Идёмте со мной... пожалуйста, — произнесла Кристина так мягко, как только могла. — Я должен сначала найти... свою маску, — простонал он, перебирая пальцами по своему лицу и оглядываясь по сторонам. Кристина с неохотой подняла маску с пола возле гроба и протянула ему. Эрик закрыл маской лицо, и Кристина помогла ему закрепить завязки. Затем она протянула руку и спросила: — Составите мне компанию? — Это звучало скорее как утверждение, чем как вопрос. Эрик взял её за руку и последовал за ней в спальню. Там он свернулся на своём коврике и сразу же погрузился в сон. Кристина подложила ему под голову подушку и накрыла его одеялом. Некоторое время она смотрела, как он спит, и размышляла, стоит ли ему находиться в маске во время сна. Наверное, это неудобно и раздражает кожу? Однако, уже засыпая, она вспомнила его лицо и содрогнулась, радуясь тому, что он надевает маску.

***

Рукава его рубашки все ещё были завернуты после приготовления завтрака. Он откашлялся и, старательно глядя мимо неё, спросил: — Кристина? — Его голос звучал нерешительно. — Да? — откликнулась она между двумя кусочками тоста. — Если хотите, я отведу вас сегодня встретиться с малышкой Жири. — Он прочистил горло. — Мне бы очень этого хотелось. — Её сердце пропустило удар, но ей удалось откусить следующий кусочек тоста и медленно прожевать. — Вы не согласитесь сперва приготовить для нас чай? — Конечно, мы сначала попьём чай. Я могу сделать дополнительную дюжину печенья с патокой и взять его с собой, угостить мадам Жири и Мэг. Его губы неприязненно сжались. «Теперь-то что не так? Или предполагается, что печенья с патокой я должна делать только для него? Сохраняй мир, Кристина». — По правде говоря, эти печенья я предпочитаю делать только для вас, так что для них я сделаю канеле или птифур. Как думаете? — Лучше будет хранить ваши специальные рецепты дома, — сказал он, наклонив голову. — Не надо брать для них канеле или птифур. Это для дома. Они могут попробовать остатки от вчерашнего тарта. Маска не скрывала его улыбки, глаза в прорезях маски сверкали. «Он бывает настолько предсказуемым!» Она тихо вздохнула. Во время вечернего чаепития они сидели в тишине, поедая сладости и запивая их чаем. Кристина поднесла чашку к губам и сделала глоток чая, настоянного на липовых листьях. Она взяла кусочек крошечного глазированного грушевого тарта — и улыбка расцвела на её губах, когда она вспомнила утренний разговор во время завтрака. Протянув руку, она предложила оставшуюся часть тарта Эрику, просунув кусочек прямо между его раскрытых от изумления губ. Эрик встал, поцеловал воздух над её лбом и забрал два последних печенья с патокой из жестяной банки. «Мой бедный Эрик!»