Глава 12
24 июля 2019 г., 09:22
Новые горизонты
Эрик был поражен — не богатством, нет, поскольку он видел куда большее и в Персии, и в Константинополе, но тем фактом, что всё это принадлежит человеку, который породил его. Много лет назад, вернувшись из путешествий на Дальний Восток, он поехал навестить свою мать, Сесиль Менар Берне. Его осведомитель сообщил, что несколько лет назад её муж, Паскаль Берне, бросил её, уйдя к молодой, пышногрудой официантке. Теперь Сесиль жила в маленькой комнатке на мансарде, которую делила с несколькими другими горничными. Эрик послал ей весточку, и она согласилась встретиться с ним после наступления темноты на заднем дворе, у входа для прислуги. Она сильно постарела, замедленные движения свидетельствовали о том, как сильно она устала. В тускло-коричневых волосах появились седые пряди. Красивая женщина, которую он помнил, превратилась в измождённую старую каргу. Сесиль была для него настолько плохой матерью, насколько это было возможно, но видеть её такой было неприятно. Когда он приблизился, она уставилась на его маску, а затем впервые взглянула ему в глаза — и не содрогнулась, как это часто бывало в прошлом. Он протянул ей пачку денег, и она торопливо спрятала её в карман юбки. — Здесь достаточно денег, чтобы ты уехала отсюда. Тебе вовсе не нужно так жить. В следующем месяце я дам тебе ещё больше. — Ты добился успеха. И вовсе не благодаря мне. Отвечать на это не требовалось. Она продолжала его изучать. — Ты вырос. А я думала, ты умер. — Тебя это расстраивало? Долгое время она молчала. — Нет, — сказала она наконец. — Но и не радовало тоже. Он уже собирался отвернуться, когда почувствовал, что она легонько тянет его за рукав. Это был один из немногих случаев на его памяти, когда она добровольно к нему прикасалась. Она жестом предложила ему сесть на грубую деревянную скамейку. — Все мы поступили с тобой несправедливо. Особенно он — его отец. Он не поступал по справедливости ни с кем, кроме себя. Даже со своим собственным сыном. Она рассказала Эрику о его происхождении. Она была уже беременна, когда вышла замуж за Паскаля Берне, человека, которого он так долго называл отцом. Его настоящим отцом был сын маркиза — в поместье, где она и родилась, а затем работала. Когда ей исполнилось пятнадцать и она расцвела, маркиз сделал её своей любовницей. А несколько лет спустя выбрал её в любовницы для своего сына, поскольку она была красивой и опытной. Эрик ужасно смутился, слушая эту историю, и надеялся, что она не будет вдаваться в подробности. Видимо, матери тоже было не по себе, и она обошла молчанием большую часть своей истории, отводя взгляд — в кои-то веки из-за смущения, а не из-за отвращения к нему. Эрик был невысокого мнения о понятии отцовства. Паскаль Берне, муж его матери, или его отец, как он всегда считал, ненавидел его. Теперь, когда он услышал историю своей матери, он понял, однако не простил его жестокого отношения к себе. Паскаль знал, что ребёнок не от него, он принимал от маркиза деньги — тот оплачивал уход за ребёнком. Когда Эрик был маленьким, Паскаль обращался с ним, как с чужим, и избивал его, как собаку. Он был первым, кто использовал слово «чудовище» по отношению к нему. Для Эрика слова «отец» и «боль» были неразрывно связаны друг с другом. Как только Эрик решил, что не вернётся больше домой, то сразу же отказался от фамилии отца и стал называть себя Эммерих Менар — а потом и просто Эрик. — Луи в ту пору был невинным, милым мальчиком. Мечтателем. Он совершенно не был испорченным. Он хотел, чтобы я заняла высокое положение в обществе, правда хотел. Но его отец вышвырнул меня назад — туда, где моё место. — И ты его за это не винишь? Как так? — Эрик ощущал за неё весь тот гнев, который жизнь из неё давно уже выбила. — Он был невинным ребёнком, а мы его погубили, — упорствовала она. — Тебе нужна моя помощь, чтобы уехать? — У меня есть только кровать и моя сумка — и всё. — Я найду тебе место и заберу твои вещи. Кровать оставь, я достану тебе новую. — Не могу, эту кровать подарил мне его отец. Мерзавец. Он сказал, что это кровать в стиле Луи-Филиппа из замкового имущества. Ты родился на ней. Это единственная ценная вещь, которую я получила. Эрик был далеко не первым ублюдком, зачатым и брошенным аристократом. Вовсе не поэтому он перебирал своё лассо, ожидая в вестибюле. Когда мать впервые назвала ему имя отца, он опешил. Тот был известен как один из «баловней» парижского света, хотя его дом находился вблизи Руана. В течение многих лет его любовные подвиги красовались в центре светской хроники «Эпок». Мать сказала, что он был совершенно не таким, когда она его знала. Эрик на это лишь скептически усмехнулся. Когда он услышал её фантастическую историю, у него возникло больше вопросов, чем ответов, и ему захотелось побольше разузнать о своём настоящем отце. К счастью для Эрика, найти того оказалось несложно. Приезжая в Париж — что случалось довольно часто, — этот человек регулярно посещал Оперу и, как и многие другие аристократы, был завсегдатаем танцевального фойе, а по окончании представления его всегда можно было найти в гримёрных. Эрик был потрясён, когда выглянул из-за дверцы потайного хода и увидел мужчину столь близко. У них были одинаковые рост, строение тела, подбородок, губы и тёмные волосы. Его выводили из себя мысли о том, что он мог бы выглядеть так же, если бы судьба распорядилась иначе. Мужчина обладал более чем привлекательными чертами — не миловидными, как у виконта, но мужественными и слегка грубоватыми, левую бровь пересекал побледневший шрам, что говорило о прошлых передрягах. Эрик был очарован отцом, но всё же его отталкивало отношение того к женщинам. У него была такая большая возможность выбора, а он относился к ним, как к обузе: ни одна из них не представляла для него ценности, и менял он их с лёгкостью, как перчатки. Интересно, он бы тоже стал таким, если бы у него были такое лицо, такие деньги и такой титул? Понаблюдав за ним несколько лет, Эрик утратил интерес и преднамеренно игнорировал слухи о «подвигах» своего отца. Приблизительно за год до смерти матери он снова навестил её, чтобы отдать ей ту ежегодную пенсию, которую он сам ей назначил после своего возвращения во Францию. В конце, когда он упомянул, что видел её бывшего любовника в оперном театре, она очень обрадовалась. Её усталые глаза загорелись чуть ярче. Она настаивала, чтобы Эрик связался с ним. Она даже предположила, что этот дворянин примет его как сына. Когда Сесиль начала кашлять кровью, то стала ещё более настойчиво уверять его в том, что отец с радостью его примет, как только узнает, кто такой Эрик. Её высохшие, неловкие руки сунули в его ладонь маленький медальон. В медальоне находился её портрет — как способ представить себя дворянину. Из уважения к ней Эрик не рассмеялся, но подумал, что её наивность весьма забавна. Она действительно считала, что представитель высшего света, маркиз — можно даже сказать, почти герцог — признает внебрачного ребёнка? Уродливого сына, рождённого от одной из его уволенных служанок? Сына, которого он не искал более четырех десятилетий? Что злило Эрика больше всего, так это то, что бессердечность маркиза по отношению к женщинам простиралась на его мать. Он вышвырнул её сразу, как только она рассказала ему о своей беременности? Или использовал её вплоть до последнего момента, выгнав лишь тогда, когда она уже была слишком тяжела с ребёнком, чтобы удовлетворять его аппетит? Разве был у неё хоть один шанс требовать чего-либо от влиятельного аристократа? Сколько су он заплатил ей за услуги? Эрик был далеко не первым бастардом, зачатым и брошенным аристократом. Вовсе не поэтому он перебирал сейчас лассо, ожидая в вестибюле. Этот человек бросил его беременную мать и ни разу не побеспокоился о судьбе своего отпрыска, если не считать того, что он потратил несколько су, заплатив Паскалю Берне, чтобы тот сохранил его грязный маленький секрет. Рука Эрика сжала лассо в складках плаща. Он стоял в вестибюле, достаточно большом, чтобы здесь поместилась целая квартира вроде той, в которых жили большинство парижских семей. Он огляделся вокруг, оценив богатые обои и резные деревянные орнаменты. В дальнем конце вестибюля он увидел высокого, стройного мужчину, направлявшегося к нему непринужденной походкой. Широкая улыбка сияла на его красивом лице. Это было то самое лицо, которое он неоднократно видел много лет назад, когда тот волочился за певицами и балеринами в Опере. Теперь он стал седым, но всё ещё не выглядел достаточно старым, чтобы быть его отцом. Наконец у него появилась возможность поквитаться за неё! Мужчина взмахом руки отпустил стоявшего рядом дворецкого и лакея. Слуги переглянулись с явным беспокойством, но повиновались беспрекословно. Мужчина подошёл ближе, пока они, наконец, не остались одни в огромном вестибюле. Он приблизился к Эрику, его глаза беспардонно пробежались по нему с головы до пят, а затем задержались на маске. «Бросай, сейчас! Прерви его роскошную жизнь!» — Ему также придется убить ждущего снаружи кучера и, возможно, одного или двух слуг. — «Запросто». — Сделать это вне территории особняка, не пострадав при этом, будет непросто, но вполне возможно. — «Давай, Эрик, сейчас!» — Эммерих! — окликнул его уверенный голос. — Вы приехали! Мужчина стоял в пяти-шести футах перед ним. Эрик держал туго свёрнутое лассо. «Оптимальная дистанция!» — Он схватил кетгут и встретился с мужчиной взглядом. — «У него глаза такие же, как у меня!» — Как он раньше этого не замечал? Его рука, сжимающая лассо, слегка расслабилась. Мужчина преодолел оставшееся между ними расстояние и протянул ему руку: — Я весь день не находил себе места, думая, что вы можете не приехать. Эрик держал руки в карманах, наблюдая за этим идеалом парижской галантности. — Боже мой! — Луи уставился на маску. Глаза Эрика опасно сузились. — Я... я — ваш отец, — протянутая рука опустилась, но улыбка по-прежнему оставалась и на его губах, и в глазах. — Откуда, чёрт подери, вы можете это знать? — возразил Эрик. — Я полагаю, ваша маска — это не претензия на моду. Вы носите её, потому что... из-за вашего лица. Именно поэтому я и знаю, что я — ваш отец, — просто заявил мужчина. Эрик посмотрел на него в замешательстве. — Объяснитесь! — Это займет много времени... — У меня есть время послушать... Вам же, с другой стороны, лучше начать говорить. Эрик отметил, что мужчина приподнял бровь, уловив его недвусмысленную угрозу. — «Я дам ему ещё несколько минут, только чтобы удовлетворить мое любопытство». — Давайте начнем сначала... Я — Луи де Роксвиль. Эрик прервал его взмахом руки: — Я прекрасно знаю, кто вы такой, и это меня не интересует! Что заставляет вас думать, что вы...? — Я — ваш отец. Я знаю это без сомнения, точно так же как знаю и то, что находится под вашей маской, — сказал Луи, глядя ему прямо в глаза. — Я этого не видел, но могу предположить, что у вас лицо вашего деда.***
Луи, двенадцатый маркиз дю Бурдени, уже почти потерял надежду найти своего сына, но когда он услышал историю о том, что в Опере видели человека в маске, то не смог удержаться, провёл расследование и допросил нескольких рабочих. Несколько месяцев Луи шёл по следам Призрака Оперы. Он собирал слухи, и одна из историй привлекла его особое внимание. Рабочий сцены по имени Жозеф Бюке, который отвечал за хранение оперных декораций на нижних подвальных уровнях, утверждал, что лично видел лицо Призрака Оперы, когда находился на третьем подвальном этаже, — и описал голову, похожую на череп без носа. Это как нельзя лучше соответствовало описанию отца Луи. А недавно, в доме Шаньи, он услышал описание человека, похитившего невесту Рауля. Луи предположил, что «монстр» под Оперой, описанный Раулем, и есть тот сын, которого он так долго искал. Он нанял следователя, чтобы собрать информацию о печально известном Оперном Призраке. Это расследование принесло кое-какую информацию, хотя и неточную. В докладе говорилось, что человек, живущий под Оперой, был неотесанным варваром, чудовищем. Ему было грустно это слышать, но он сделал всё возможное, чтобы связаться с этим человеком. В конце концов, его расспросы привели его к мадам Жири, которой он и передал своё письмо, умоляя её доставить и прочитать его содержание Призраку Оперы. Женщина странно ему улыбнулась, однако на его просьбу согласилась и деньги взяла. Он ожидал, что мужчина, который войдёт в его двери, будет совершенно нецивилизованным существом. Он уже был готов нанять для своего сына лучших репетиторов. Луи был потрясён, если не сказать больше, когда его встретил хорошо одетый мужчина. Его сын владел литературной речью без какого-либо просторечного акцента и явно был образованным человеком. Кроме того, если его сын хотя бы немного унаследовал характер своего деда, то он должен быть весьма опасным типом. Как же он попал в грязный, сырой подвал под оперным театром? Он жил там с рождения? В таком случае, как он превратился в такого джентльмена, который сейчас появился перед его глазами? Всё это было совершенно невероятно — кроме маски, под которой, он был уверен, скрывалось лицо его отца. Луи был сбит с толку, но огромное количество возникших вопросов он вряд ли осмелится задать, пока между ними не установятся прочные взаимоотношения. «Как Сесиль смогла обучить своего ребёнка, если сама едва владела грамотой? А что ещё более важно — где он был все эти годы?» — Пожалуйста, пройдём в библиотеку, там мы сможем поговорить наедине. Он пропустил Эрика вперёд. Тот внимательно осмотрел коридор, при этом не спуская глаз с отца. — Не уверен, что мне есть, что вам сказать. — Я могу представить, что вы думаете обо мне. Аристократ, позабавившийся со служанкой, а затем выставивший её на улицу, — он вздохнул. — Вы это отрицаете? — спросил его сын настолько безэмоциональным тоном, что Луи сглотнул, прежде чем сумел ответить. — Абсолютно! И в самых категорических выражениях, — отрезал Луи, его глаза не отрывались от глаз Эрика. Когда они подошли к библиотеке, слуга бросился открывать перед ними двери, но Луи отмахнулся от него. — Заходите, Эммерих. — Для вас — Эрик. Но я с удовольствием сяду, и распорядитесь о бренди. А затем вы объясните мне, почему позвали меня сюда. И предлагаю вам не тратить моё время понапрасну. — Заходите, у меня есть один из лучших бренди во Франции, — Луи величественно прошёл вперёд. Они вошли в комнату, отделанную чёрным орехом. Стоящий в углу столик был завален открытыми книгами и разными бумагами. Письменный стол находился в таком же состоянии. Мягкие кожаные кресла носили следы длительного использования и выглядели весьма уютно. В камине потрескивали горящие угли, распространяя вокруг тепло и роняя отблески пламени. Эрик растянулся в одном из кресел, став похожим на изготовившуюся к нападению кобру. Луи предложил ему бокал. Эрик взял его и повертел нагретое стекло в руках. — Это арманьяк, — поколебавшись, пояснил Луи. Взгляд, брошенный на него Эриком, дал ему понять, что он не только знал это, но и счёл комментарий скорее забавным, нежели оскорбительным. Эрик изучил медового цвета жидкость в бокале: — Девять лет, — он вдохнул аромат, затем поднёс бокал к губам, дегустируя жидкость. — Возможно, десять. Хороший, но всё же не «лучший во Франции». Надеюсь, у вас всё-таки найдётся что-нибудь получше. Луи рассмеялся и уважительно кивнул головой. Он был заинтригован: его сын не только правильно оценил возраст напитка, но и дал понять своим тоном, что он пробовал и лучше. Знакомство с сыном обещало быть интересным. Он предложил Эрику сигариллу, но тот мгновенно отказался, покачав головой. — Я курю только собственные смеси, — сухо сказал Эрик. — Вы не выглядели удивлённым, когда я сообщил, что я ваш отец, — заметил Луи, раскуривая сигариллу. — Это не было для меня новостью. — Вы знали обо мне? — он едва сдерживал волнение. — Да. — Откуда? — От моей бедной матери, — сказал Эрик, подпустив горечи в свой голос. — Когда она рассказала вам? — Довольно давно. — Где она сейчас? — спросил Луи. — Умерла, — ответил Эрик и заметил, как побледнел его отец. — Восемь лет назад. Луи зажмурился и покачал головой. — Я боялся этого. — Он сел за стол. — Я как раз тогда приехал её навестить. Она была больна. — Эрик внимательно наблюдал за его реакцией. — Восемь лет... Где вы были с тех пор? Почему не пришли ко мне, если знали? Эрик сидел, постукивая пальцами по подлокотнику. — Теперь задавать вопросы буду я, — резко сказал он. — Да, конечно. — Откуда вы узнали о моей связи с мадам Жири? — Я потратил целое состояние на ваши поиски, а до меня то же самое делал мой отец. Мадам была лишь одним пунктом из очень длинного списка... Теперь Луи понял, почему так насмешливо улыбалась мадам Жири.***
Получив первое письмо от отца, в котором тот приглашал его навестить, Эрик удивился, почему он решил разыскать его именно сейчас. «Чего он хочет от меня? Нанять, чтобы я выполнил для него «особую работу»? Как шахиншах в Персии? А может быть, он хочет предложить мне деньги за молчание по поводу обстоятельств моего рождения? Директора Оперы платят мне 20000 франков за поддержание спокойствия в театре. Пожалуй, можно потребовать 40000 франков, чтобы позволить этому идиоту избежать публичного скандала и унижения из-за появления в свете уродливого бастарда. Если он будет платить вовремя, я за эту сумму даже позволю ему остаться в живых». «Не надо его ненавидеть, он был всего лишь наивным мальчиком, — сказала тогда его мать. — Найди его, Эрик. Я слышала, что его отец умер. Он примет тебя с радостью. Отдай ему вот это, — она вручила ему маленький серебряный медальон. — Он вспомнит, не мог он сильно измениться. Это всё, что я могу тебе дать». — Её усталые глаза смотрели куда-то вдаль. «Эрик не будет ненавидеть его, мама, но я получу от него всё то, что он задолжал тебе, и всё то, что должен мне». Он сделал несколько грубых подсчётов за предыдущие годы. «Он задолжал мне кругленькую сумму за то, что бросил нас тогда». Коньяк маркиза был хорош, но ему было лучше в собственном подвале. Эрик вытащил серебряный медальон и покачал им. У пожилого мужчины перехватило дыхание, он уставился на блестящий предмет, словно заворожённый. Эрик небрежно бросил ему медальон, Луи поймал его дрожащими руками. Затем перевернул кулон и на что-то нажал. Открылось потайное отделение. Эрик раскрыл рот: он носил этот медальон с собой уже больше восьми лет и никогда не находил этого отделения. Откровенно говоря, он даже не думал его искать. Маркиз посмотрел вверх, затем кивнул головой. Он извлёк крошечный кусочек сложенной бумаги и несколько локонов волос. Осторожно коснулся сплетённых вместе прядей тёмных волос и положил их на место. Затем развернул записку и прочитал её. Луи закрыл глаза, поднёс записку к носу и глубоко вдохнул. На его губах появилась лёгкая улыбка. Он снова открыл медальон и уставился на него. Затем повернул к Эрику картинку — любительский миниатюрный портрет молодой Сесиль. — Я видел её, — раздражённо сказал Эрик. Лёгким движением ногтя Луи подцепил овал и снова показал его Эрику. Там была ещё одна миниатюра, изящно нарисованная — совсем юный молодой человек, почти мальчик. Он передал медальон Эрику. — Кто это? — спросил тот, уже заранее зная ответ. — Мне было пятнадцать, когда его нарисовали. — Что говорится в записке? Он передал записку Эрику. «Это твой сын. Его зовут Эммерих!» — Как вы узнали, что там есть потайное отделение? — Я подарил Сесиль этот медальон... он принадлежал моей бабушке, — ответил он с грустной улыбкой. Каждое слово, сказанное его матерью, теперь обрело смысл. — Вы были мальчиком... в то время. И это ваши волосы. — Эрик вернул записку Луи. — Волос у меня тогда было больше, не грех было и поделиться. — Луи указал пальцем на портрет, висящий на стене. — Миниатюра была нарисована за четыре года до этого портрета. Я рисовал Сесиль — как видите, особым талантом к рисованию я не блистал. Мне едва исполнилось пятнадцать, когда он впервые прислал её в мою комнату, — делился воспоминаниями Луи, складывая записку и убирая её в карман. — Он? — Мой отец. Хотел сделать из меня мужчину, но я влюбился. Да и как же иначе... она была, по меньшей мере, на десять лет старше, самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Всё дело в том... Я верил, что она тоже полюбила меня. — Почему же вы заставили её уехать? — Это было не в моей власти. Я даже не мог оставить её при себе. Мой отец отослал её. Она рассказывала вам что-нибудь ещё? — Её отправили в Лион-ла-Форе, где я и родился, — сообщил ему Эрик. — Она работала в усадьбе. — Я узнал об этом много лет спустя. — Луи указал на маску Эрика: — Могу я увидеть? — Это не ваше дело, — прорычал тот. — Простите мои манеры. — Вы ненавидели его? Своего отца. Луи покачал головой. — Несмотря ни на что, я очень любил своего отца. Он всегда хотел того, что считал лучшим для меня. Это не его вина, что он понятия не имел — что именно было для меня лучшим. Он был здесь практически узником из-за своего лица, поэтому пределом его мечтаний и стремлений было сделать из меня светского человека. Он хотел жить через меня, через мои похождения, я хотел угодить ему, поэтому превзошел самого себя. Всё, чего я когда-либо хотел, — это провести спокойную жизнь, обзавестись семьёй. В итоге мы оба оказались сильно разочарованы и несчастны. — Как же ваша мать справилась с... маской? — Она любила его, — легко пожал плечами в ответ Луи.
