Маска: Выбор (он же "Black Despair", том 1)

Воскресная поездка

Никто никогда не изъявлял желания заботиться об Эрике. Получив ранения, он всегда сам зализывал собственные раны. Несколькими годами ранее он слёг с тяжёлым приступом бронхита и в полном одиночестве страдал от жара и озноба в своём подземном доме. Однажды он прошёл около мили по пустыне с ножом, воткнутым в бок. В детстве выжил после побоев отца. Ему было не привыкать к боли. Теперь у него была жена, которая желала заботиться о нём, хотя он даже не был болен! Всё, что его сейчас беспокоило, — это лёгкий кашель из-за пыли, которой он надышался. Со стороны Кристины было просто глупо так суетиться над ним, и хотя ему это нравилось, он не знал, как это прекратить. Однако ему не хотелось задевать её чувства, поэтому Эрик уступил и позволил ей ухаживать за ним. Он даже согласился находиться без маски во время их занятий музыкой, стараясь в это время не поворачиваться к ней лицом, и перед сном тоже. Кристина заставила его отказаться от курения, и Эрик скучал по своей традиционной послеобеденной трубке. Она состряпала отвратительный сироп от кашля, смешав мёд с соком редьки и лимона. После происшествия в туннеле она влила ему в горло больше полулитра медового сиропа. Эрик уже боялся издать любой звук, который она могла бы истолковать как кашель. Теперь даже запах обычного мёда вызывал у него тошноту. И тем не менее он знал, что если она встанет перед ним со своими обеспокоенными глазами и предложит ему полную ложку сиропа, его рот широко откроется, и он с внутренним содроганием проглотит мерзкое липкое вещество. Она всегда гладила его по подбородку после того, как он глотал сироп. Кристина спала очень беспокойно. Она всю ночь ворочалась, металась, толкалась, пиналась, пихалась и била его во сне, сохраняя при этом ангельское выражение лица. Поэтому в её постели ему спалось не лучше, чем на полу, но долгие часы лежания в кровати вознаграждались, когда её заблудившаяся рука оказывалась на его колене или бедре. На протяжении многих лет он слышал жалобы других мужчин на то, как грубо ведут себя их жёны во сне. И как эти мужчины страдали, когда их жёны вдруг избивали их посреди ночи. Эрик презирал их за слабость. Оказывается, его Кристина тоже дралась во сне, и он разделил судьбу других женатых мужчин — таких же, как он. Его тоже избивала по ночам собственная жена. Парадоксально, но это обстоятельство приводило его в восторг.

***

Когда опустела уже вторая банка с сиропом, Эрик понял, что должен положить конец этой суете вокруг него. У него возникла идея. Он вышел из спальни с криком: — Кристина, возьмите свою шаль. — Зачем? Мне не холодно. — Возьмите шаль, сейчас же! — повторил он. Она направилась к своей комнате: — Хорошо, но мне не холодно. — Мне нужен свежий воздух... из-за этого кашля. Мы выходим! — скомандовал он. — Наружу? — её глаза взволнованно расширились. Она бегом бросилась в свою комнату и уже через мгновение вернулась с шалью в руках. — Вы уверены, что готовы к этому? — Да, теперь позвольте вам помочь, — сказал он, оборачивая шерстяную шаль вокруг её плеч. В карете Эрик сел рядом с ней и открыл окно, чтобы впустить в душный экипаж свежий воздух. Они не выезжали на прогулку в экипаже с тех пор, как поженились. За пару месяцев до того он несколько раз вывозил свою ученицу, однако случайная встреча с виконтом однажды вечером быстро положила конец этим поездкам. Мальчишка опознал Кристину и погнался за каретой, зовя её по имени. Тогда она была всего лишь его ученицей, а он — её учителем пения. Теперь всё было иначе: она была его женой. Он имел право вывозить её, куда ему будет угодно. Лошади цокали копытами по мостовой. Эрик наблюдал, как она смотрит из окна, и когда они проезжали мимо интересных ей мест, делал краткие комментарии о понравившемся ей фонтане или памятнике. Её рука лежала на сиденье между ними, он накрыл её своей и задержал дыхание. В некотором смысле они находились в публичном месте, поэтому Эрик ожидал, что Кристина уберёт свою руку, если не сразу, то чуть позже — при первой же возможности. Он был удивлён, когда она не только не убрала руку, но даже перевернула её ладонью вверх, к нему. Охватившее его чувство было невероятным, и всю оставшуюся часть поездки он был неспособен сконцентрироваться на чём-либо ещё. В это мгновение он вдруг осознал, что сегодня воскресенье, и он едет в карете со своей женой, направляясь в парк, как любой обычный мужчина — как он всегда и мечтал. Когда они проезжали по Елисейским полям, Кристина воскликнула: — О, смотрите, Эрик! Мы приближаемся к Тюильри. Мы можем пойти в парк? Он выглянул из окна и увидел море таких же экипажей, движущихся в том же направлении. — Мы можем пойти куда угодно, куда пожелает моя жена, — ответил он. Под конец прогулки Кристина мельком заметила, как она разочарована тем, что никого здесь не знает. Хотя на Эрике была самая реалистичная из его масок, он был рад, что они не столкнулись с кем-нибудь из знакомых. К тому времени, как они вернулись, газовые огни вдоль Елисейских полей были зажжены, и вся аллея купалась в романтическом сиянии. Пары сидели в открытых кафе или прогуливались в толпе. Кристина положила голову ему на плечо, и он наклонился к ней. — Мы можем навестить матушку Валериус, когда поедем в следующий раз? — спросила она. — Конечно, если вы этого хотите. — Я рада, что вы ни разу не закашлялись. Наверное, нам следует выходить почаще. Возможно, свежий воздух поможет очистить ваши лёгкие, — вздохнула она. Всё время, пока они ехали, она ни разу не высвободила свою руку из его. Только по возвращении домой он разъединил их руки, чтобы помочь ей спуститься из кареты. И тут же положил её руку на свою, чтобы идти в Оперу через улицу Скриба.

***

Кристина ненавидела маску, которую Эрик надел для поездки в карете. Это невыразительное лицо вызывало у неё беспокойство, когда он поворачивался к ней. Всякий раз, когда она смотрела в его сторону, ей казалось, будто рядом с ней сидит незнакомец. Она держалась за его костлявую руку в перчатке, чтобы убедиться, что это был он. Затем из-за странного лица раздавался его голос, и она успокаивалась, расслабляясь в чувстве привычной безопасности, вызванном его голосом. Несмотря на это, она едва могла дождаться, когда же он вывезет её снова. Возможно, он действительно отвезёт её к матушке Валериус. В своём последнем письме Рауль назначил дату их встречи. С тех пор, как она вышла замуж за Эрика, они обменялись уже несколькими записками. Во всех её письмах повторялось одно и то же: она теперь замужем, и никогда не будет снова с ним. Во всех его письмах повторялось одно и то же: он придёт за ней и спасёт её от Эрика. Что, если Рауль однажды приведёт сюда половину парижской полиции? Где спрячется Эрик? Как ей его защитить? Постоянно держа всё в секрете, Кристина чувствовала себя измотанной. — С вами всё в порядке, моя дорогая? — Эрик приподнял голову и посмотрел на неё. Кажется, он немного нахмурился, но играть не прекращал. — Всё хорошо. Я просто обдумываю список того, что необходимо сделать. Вы знаете, что у нас снова заканчивается мыло? — пробормотала она, чувствуя себя ужасно из-за необходимости лгать. Впервые в жизни у неё был постоянный дом. Даже папаша Дааэ не смог дать ей это после смерти матери. Самое близкое, что подходило под это определение, был дом профессора и матушки Валериус. Теперь у неё был свой собственный дом и муж, который её обожал. Муж, которого она не любила, но который, тем не менее, был ей небезразличен. Она не хотела терять то, что имела.

***

Кристина настаивала на том, чтобы готовить для него еду всё то время, пока она считала его «больным». Едва освободившись от её опеки, Эрик обнаружил, что ему придется делить с ней кухню. Сначала он был разгневан её вмешательством, когда он пытался приготовить еду для них обоих, но затем научился наслаждаться совместным приготовлением пищи. Так или иначе, завтраки и послеобеденный Salon du Thé ей удалось сохранить исключительно за собой. Кристина была убеждена, что все его болезни возникли из-за недоедания, о чём прямо ему и заявляла. Она настаивала на том, что кормить мужа — это обязанность хорошей жены. Наконец, Эрик согласился есть с ней в одной комнате, но не за одним столом. — Ваш завтрак, — она поставила блюдо перед ним на кухонный стол, а сама с такой же тарелкой уселась за стол в другом углу комнаты. Чтобы съесть завтрак, Эрик вынужден был приподнять маску. Он набил рот яйцами и сжевал несколько кусочков ветчины с необычным для себя голодом. — Если бы вы ели вот так почаще, то набрали бы несколько фунтов. Вы очень худой, знаете ли. — Да, мне это известно. — «Какую совершенно отвратительную привычку имеют здоровые, красивые люди! Почему они испытывают непреодолимую потребность сообщать таким, как я, о строении тела? Как будто владелец этого тела совсем не обращает внимания на состояние своего здоровья, вес и внешность». — Держите, — сказала она, поставив перед ним ещё один кусок намазанного маслом хлеба. Эрик был сыт, но не хотел отвергать её любезность. Она вернулась за свой стол, чтобы завершить собственный завтрак. Эрик заметил, что она не сводила с него глаз до тех пор, пока он не откусил свой тост, после чего она улыбнулась и занялась своей едой.

***

Чуть позже в этот день, войдя в библиотеку, Кристина застала Эрика за чтением письма. Заметив её, он сложил письмо и засунул в карман пальто. — Я не знала, что вы получаете корреспонденцию, — сказала она, глядя на него с умилением. — Почему бы мне не получать корреспонденцию? Я что, не похож на других мужчин, знакомых с кем-то, кто может им написать? Я не призрак или ангел, а человек из плоти и крови! — рявкнул он. — У меня была жизнь вне этих стен до того, как я похоронил себя здесь, и за свою жизнь я знавал множество людей. — Кристина молчала и следила округлившимися глазами за тем, как он расхаживает перед ней. — И я не преступник, за которым охотится полиция, — фыркнул Эрик, убирая письмо. Кристина съёжилась под градом обвинений, стараясь сделаться как можно более незаметной на диване. — Извините, Эрик, — сказала она дрожащим голосом. — Мой глупый комментарий... подразумевал не то, о чём вы подумали. Он заметил, как она побледнела, и проклял свой характер. — Это не имеет значения, я прошу прощения за то, что повысил голос и напугал вас. — Я... я испугалась совсем немного, — сказала она слабым голосом. — Я уеду на несколько дней, — сказал он, пытаясь поднять ей настроение. Эрик боялся её реакции. Будет ли она смеяться и танцевать, или побежит упаковывать вещи и будет ждать его на берегу озера, нетерпеливо ожидая своего избавления? Он приготовился к её ликованию. — Куда мы поедем? — спросила она с улыбкой, цвет вернулся к её щекам. «Бедная девочка, она всё ещё не понимает, что на несколько дней освободится от меня». — Я ещё раз прошу прощения, моя дорогая, но я должен поехать один. — О, — она выглядела разочарованной. — Вы останетесь с мадам Жири. Я обо всём договорюсь. — Вы надолго уедете? — Максимум два или три дня. — Могу я узнать, куда едет мой муж? — холодно спросила она. Выглядела она подавленной, что его порядком удивило. — Это неподалеку от Руана, хочу навестить старого знакомого. — Понятно, — она поджала губы. — Вы уезжаете сегодня? — Завтра, — нерешительно сообщил он ей. — Я бы хотела собрать вещи прямо сейчас, — тусклым голосом произнесла она и убежала в свою спальню, захлопнув за собой дверь. Её реакция совершенно его обескуражила. Эрик покачал головой, подошёл к бару и налил себе большой бокал бренди. Он выпил его залпом, пока бокал не опустел. Он сел со вторым, восхищаясь его золотыми оттенками; это был один из его любимых, амонтильядо. «Чёрт!» Почему она никогда не делает то, чего он от неё ожидает? Он снова вынул письмо и перечитал его.       «Дорогой Эрик,       Мне было бы очень приятно, если бы Вы провели несколько дней со мной, в доме, который является также и Вашим. Мы должны поговорить о многих вещах, которые невозможно выразить в письме. Позвольте мне высказаться со своей стороны, и затем Вы сможете составить собственное мнение.       Я вышлю за Вами экипаж в четверг утром. Он будет ожидать Вас в полдень у выхода из Оперы со стороны улицы Скриба.       Ваш отец,       LR» Эрик перевернул письмо, восхищаясь тонкой льняной бумагой. В углу виднелся небольшой водяной знак в виде витиеватого вензеля LR. «Даже чернила высшего качества». Он снова положил его в карман. Это было уже третье письмо, которое он получил от этого человека. Когда Эрик вышел на улицу Скриба, полдень уже давно миновал. Его плащ хлопнул на ветру, предупредив кучера о его появлении. Чёрная маска закрывала его лицо. Он сощурился от яркого света. День был солнечным и безоблачным. В конце улицы его ожидало чёрное ландо. Эрик заметил на дверце роскошный герб и фыркнул. Когда он приблизился к экипажу, ему поклонились двое мужчин в бледно-голубых с серебром ливреях, один из них открыл дверь экипажа. Его багаж исчез в недрах кареты, и лакей зажёг для него внутреннюю лампу. Протянулась рука, чтобы помочь ему подняться. Эрик проигнорировал руку и запрыгнул на качнувшееся под ним сиденье. Пространство внутри было отделано тёмно-бордовым бархатом и кожей. «Значит, вот как он живет! Ничего, на том свете ему это уже не понадобится». Когда экипаж качнулся вперёд, Эрик засунул руку под плащ и убедился в наличии лассо. «Вполне резонно, что ему потребовались 42 года, чтобы признать меня своим сыном. Мне понадобится 39 секунд, чтобы разорвать эти отношения, что тоже вполне резонно». Призрак Оперы улыбнулся, откинулся назад и медленно погрузился в уютную роскошь сиденья.