***
Если у Чимина спросить, какие времена были самыми трудными в его жизни, он незамедлительно ответит про время, когда ему приходится улыбаться для сына и слышать, как муж спрашивает про то, с кем этот самый сын останется после развода.
Чонгук, в силу своего возраста, не понимает, почему родители больше не обнимаются, не целуются и не улыбаются друг другу. Ребенок не понимает, почему отец возится с бумажками, из-за которых папа постоянно плачет и не понимает, зачем они вообще нужны.
Мальчик лепит из пластилина семью кошечек и на
семейном ужине говорит, что они похожи на этих кошечек. Чимин тогда просит прощения и уходит в гостиную, зная, что нет, не похожи.
Раньше Чонгук имел такую привычку, прибегать по ночам к родителям в кровать и засыпать, удобно пригнездившись между их телами, окутанный теплом и любовью. Чимин с Юнги чувствовали сына и инстинктивно прижимались друг к другу.
Сейчас мальчик приходит к родителям и ложится в совершенно пустую середину. Папы лежат слишком далеко друг от друга, Чонгуку холодно и одиноко, потому что он все прекрасно чувствует.
Чимин совсем тихо вянет, словно нежный цветок, обделенный заботой, оставленный на холодном подоконнике.
На лице появляются прыщики и пока что едва заметные мешки под глазами. Улыбка не выглядит искренней, глаза постоянно красные, а лицо опухшее. Чонгук крутится вокруг папы, но сделать ничего не может и это заставляет маленькое сердечко печально сжиматься.
Чимин едва ли не падает в обморок, когда Юнги говорит, что должен переехать к
себе домой.
Говорит, что будет приезжать к Чонгуку так часто, как только сможет, однако, сможет ли Чимин видеть его каждый раз, зная, что альфа больше не его и сможет ли каждый раз закрывать за ним дверь без слез?
— Чимин, прекрати... Убиваться. Пожалуйста...?
Юнги допивает последний глоток кофе и берет кружку в руки, идя к мойке, ставит ее к другой посуде и возвращается к столу. Чимин в это время допивает свой ягодный чай и альфа хочет убрать и его стакан тоже, однако, омега берет его из рук старшего и ставит обратно на стол с лицом, не выражаемым ни одной эмоции. Мин удивленно моргает и смотрит то на пока ещё мужа, то на растерянного сына.
— Не нужно, я сам уберу.
— Чимин, мне не тяжело. — альфа вновь берет посуду в свои руки, но в этот раз Чимин буквально вырывает её из рук и демонстративно кладет в мойку сам.
— Я сам, Юнги, я же сказал.
Чонгук встаёт, берет в ручки любимый зелёный стаканчик с мишкой и ставит его к двум родительским, ярко улыбаясь. Малыш чувствует напряжённость среди пап и пытается разбавить обстановку. Чимин улыбается в ответ, гладя сына по мягким волосам.
— Умничка, Гук-и, помощник мой. — омега целует ребенка в щёчку и ловит ответный поцелуй в нос.
— Папа, а мы сегодня поедем в кино? — обращается Чонгук к стоящему рядом Юнги и глазки щурит, вызывая у старшего лёгкую улыбку. — Ты же обещал!
— Конечно едем, Гук-а.
— А папа с нами едет?
— Нет, сынок, папа будет дома готовить ужин и учить новые документы. — отвечает за альфу Чимин.
Он совсем недавно подал документы на работу и успешно прошел собеседование. Три года "отпуска" прошли давно, но на работу омега решил пойти только сейчас, потому что раньше Мин-старший приносил в семью достаток, больше нужного и семья ни в чем не нуждалась. Сейчас же альфа переезжает, да и не чувствует больше к нему ничего, и Чимин не хочет сидеть на чужой шее, привязанный только сыном.
Чонгук грустно опускает уголки губ и бурчит что-то о том, что не хочет в садик и не хочет, чтобы папочка уходил на работу. Юнги удивляется, так как абсолютно ничего про работу омеги не знал, так и про дальнейший садик сына ему никто не сказал.
Альфа говорит малышу собираться, а сам уходит в комнату, чтобы найти отглаженную белую футболку и коричневые штаны. Чимин грустно усмехается и идёт мыть посуду, позволяя себе расслабиться только когда хлопает входная дверь и слышится любимый сладкий голос: "Пока, папочка! Не грусти!"
В последнее время Чонгук часто говорит папе не грустить, на что почти уже Пак говорит, что не будет и улыбается. Омега уверяет Гука, что все хорошо, просто взрослые иногда грустят. Думает, что сын верит и успокаивается, глуша слезы в подушку.
С сыном Чимин не имеет права запрещать видеться Юнги, поэтому считает правильным сообщить всё-таки о садике, в который ребенок пойдёт уже через несколько месяцев. Омега видит, что альфа проявляет интерес и любовь к Чонгуку, поэтому доверяет. Сам же в глаза
когда-то любимого человека смотреть не может, потому что слишком много воспоминаний. Слишком много лёгких поцелуев, слишком много сладких ночей, слишком много свиданий и цветов, слишком много улыбок и слишком много обещаний.
Как-то Юнги пообещал отвести его в Париж, чтобы доказать, что Чимин крохотный, на примере Эйфелевой башни. Омега тогда рассмеялся и по привычке закрыл рот ладошкой. Альфа сказал, что вовсе не шутит. Как оказалось, шутил.
В другой раз, после рождения Чонгука, Мин сказал, что непременно свозит Чимина и Чонгука в Пусан, чтобы искупаться в море и бродить по ночам по красивому берегу. Пак тогда закрыл глаза и заплакал от счастья.
Домывая последнюю тарелку, Чимин заплакал. От безысходности и от осознания своей жалости. Он не смог удержать свое счастье, не смог схватить в охапку и никуда не отпускать. Стал неинтересным и нелюбимым. Возможно, переборщил с заботой. Ему всегда говорили, что таким мягкосердечным быть нельзя. В итоге он это понял.
Омега идёт в комнату и плюхается на все такую же большую кровать, пачкая светлую простынь своими слезами. Он устал смотреть на Юнги влюбленными глазами, в ответ получая извиняющийся взгляд и опущенные уголки губ. Хочет видеть десневую улыбку любимого и лисьи глаза, в которых бесконечная любовь и забота.
С такими мыслями младший засыпает, не просыпаясь даже от хлопка двери.
— Папа! Папочка там заснул! — Чонгук, все ещё одетый в курточку, бежит в комнату, но видит спящего в позе эмбриона родителя и возвращается обратно в прихожую к разувающемуся отцу. — Нам надо его будить? У него опять красные глазки! А что, если ему больно?!
— Нет, Чонгук-и, мы не будем его пока будить, пускай поспит. Беги пока посмотри, что можно погреть поесть, а я пока гляну на папу.
Мин снимает верхнюю одежду и идёт в спальню, тихо открывая дверь, замирая у самой кровати.
Чимин спит, как всегда, словно ангелочек. Его пухлые щёчки слегка прикрывают глазки, из-за того, что сам он лежит на боку. Омежьи губки сложены уточкой и Юнги едва сдерживает себя, чтобы не чмокнуть их. Мин смотрит на вновь опухшие щеки и красные глаза, чувствуя себя самым последним мудаком. В комнате витает лёгкий запах грейпфрута, а шторы болтаются по бокам, колышимые лёгким сквозняком, который тянется из кухни, где открыто окно.
Он думает, что да, былых чувств нет. И
старается убедить убеждает себя в том, что делает все правильно. Что не любит больше. Что готов отпустить. Что сможет смотреть на кого-то другого рядом с этим омегой. Да, он сделал... Правильное решение. Он уверен.
Альфа задвигает шторы и прикрывает мужа теплым пледом, проведя по его мягким волосам и скрывается за дверью, идя на кухню, где вовсю орудует маленький Мин, как можно тише шурша кастрюлями.
— Ну и как папа? — взъерошенно интересуется Гук, ставя большую, но не тяжёлую кастрюлю, где осталось немного кимчи. — Хочу это.
— Он все ещё спит. Наверное опять смотрел что-то грустное и плакал. Ты же знаешь нашего...— альфа мысленно пресекает себя, потому что не знает, может ли называть Пака своим, —...Папу.
— Да! Папуля такой... Чутитевный? — ребенок хмурит брови и надувает губы, пытаясь вспомнить правильное звучание слова, которое папы говорят часто.
— Чувствительный, Гук-и, Чув-стви-тель-ный. Повтори-ка.
— Чув..ствительн..ый. — немного запинаясь повторяет Гук и гордо улыбается, когда отец хвалит его. В садике, он, пусть будет не с начала, когда дети идут в младшие группы, но придет туда уже умный и очень крутой. — Пап, а почему он так много плачет? Я один раз случайно зашёл в ванную, потому что там было открыто, а на свет я не посмотрел, а там папа сидит на закрытом туалете и плачет... Я не знал, что делать и просто обнял. Ты тоже его обнимаешь, когда видишь, что он плачет?
— Конечно, Чонгук, — Юнги не знает, что ответить и сильно теряется, все ещё пытаясь убедить себя, что все
правильно, что так и должно быть. — Мне скоро надо будет надолго уехать... По делам... Сможешь обнимать папу чаще и защищать от всего?
— Куда ты? — ребенок вмиг грустит и опускает голову, сжимая в руках кончик футболочки. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, тем более надолго! И папа не хочет! Почему ты уедешь?!
— Мне надо, малыш, правда. — Мин присаживается на корточки перед ребенком и гладит его щёчки большим пальцем, собирая неожиданные слёзки. — Чего ты плачешь, маленький?
— А вот ты уедешь... — шмык, — И папа будет больше плакать. Я уже не смогу его успокаивать... Ты будешь далеко..
Ещё полчаса у альфы уходят на то, чтобы объяснить сыну, что так надо и что все будет хорошо. Говорит, что будет часто приезжать и гулять. Обещает, что свозит их с папой в новый большой аквапарк. Но не говорит ни слова про свое возвращение, радуясь, что Гук ничего про это не спрашивает.
Когда отец с сыном, наконец, доедают, Мин ведёт ребенка в ванную, быстро моет его и укладывает спать, перед сном давая теплое молоко, с которым маленький омега выклянчил у родителя ещё и шоколадную печеньку.
Юнги идёт на кухню, чтобы убрать и помыть посуду, вытереть стол и расставить по местам все стулья, но замечает омегу, сидящего прямо напротив выхода, внимательно смотря на альфу, явно не ожидая его увидеть.
— О.. Я думал, ты опять в кабинете... — Чимин теряется и откусывает новый кусочек любимого фисташкого эклера.
— Нет, я Чонгука спать положил, — альфа почесывает затылок и садится напротив Чимина, вызывая у того неприкрытые вопросы. — Слушай, Чимин, нам надо серьезно поговорить.
— Нет, слушай меня, Юнги. — омега, моментально поменявшийся в лице, серьезно проговаривает каждое слово, показывая, наконец, свой стержень. Старший от такого напора даже пугается. Он никогда не видел столько стали и... холода в глазах омеги. — В прошлый раз, когда ты так сказал... Ничего хорошего не произошло. — младший сглатывает и собирается в кучку окончательно. — Так что я не особо горю желанием разговаривать серьезно с тобой сейчас.
— Чимин, прекрати испытывать себя.
— Что? — омега раскрывает рот, приподнимая бровь, внимательно смотря на мужа. — Кто и кого испытывает?!
— Ты себя. Прекрати страдать и заниматься хернёй. Под хернёй я имею в виду идиотское самокопание. Ты убиваешься и моришь себя эмоционально. Прекрати. Хватит. Слышишь меня?
— Мне больно, Юнги. Больно видеть тебя, больно видеть в твоих глазах те времена, когда мы были
счастливы. Когда ты обещал мне свернуть горы и вечную любовь. Больно, когда я вспоминаю твои слова про развод и про то, что ты хочешь съехать в
свою квартиру. Свою, Мин. Раньше ты называл эту квартиру своим домом. Нашим домом. Потому что говорил, что дом — это там, где любят. А сейчас ты так просто собираешь вещи? Раньше ты поднимал все мосты, что мешали нашей любви, сейчас ты спокойно ездишь по ним, давя мои чувства к тебе. — Чимин не разрывает зрительного контакта с Юнги, даже не зная, откуда у него столько силы воли.
— Нет больше никаких чувств, Чимин. И ты сам это понимаешь. — Юнги осознаёт, что несёт абсолютную чушь, вовсе не контролирует свой язык. Подтверждение тому — вновь скопившаяся влага в уголках медовых глаз Чимина.
— Ты
обещал.
— Я знаю.
— Ты так спокойно говоришь о том, что чувств нет, хотя сам видишь мои слезы.
— Не думаю, что слезы — то, что может что-то показать.
— Бессовестная скотина.
— Знаю, Чимин. Я такой отвратительный, однако, и ты не святой.
— Черта с два, ты
клялся, что будешь любить всегда. Ты
утверждал, что для тебя я самый лучший.
— Не все вечно, Чимин.
— Где я провинился, Юнги? Где, черт возьми?! Где?! — омега срывается на истерику, до побеления сжимая кулаки, смотря в
все ещё любимые ненавистные теперь глаза. — Я проявлял слишком много заботы? Слишком пёкся о тебе? Слишком много приставал? Чего-то не давал? В чем?! Ответь мне! Слышишь? Ответь!
— Все как обычно, Чимин. Просто...
Угасло...
— Я не могу больше смотреть в твои глаза, Юнги. — Чимин, кажется, слышит треск собственного сердца. Говорит тише, словно в большом пустом помещении. Младший вытирает слезы и встаёт со стула, смотря на альфу со скрежетом в зубах.
— Я такая мразь, прости, Чимин... Я.. Не должен был посту...
— Убирайся. — шепчет полурыком Пак и Юнги удивлённо раскрывает глаза, а вместе с ними и рот.
— Я и так хотел переех...
— Завтра. Убирайся завтра, Мин. Я не могу смотреть больше в твои глаза, видя там осколки, о которые я постоянно ранюсь. Прекрати делать мне больно. Выметайся, пока я не сошел с ума.
Альфа не в силах вымолвить и слова. Он
никогда не видел Чимина
таким. Этот омега пугает, от него по телу бегут многочисленные мурашки. Неужели во всем виноват он сам? Юнги даже не сомневался. Очевидное не отрицают.
— Я объясню Чонгуку как можно мягче. Можешь приходить к нему сколько хочешь, но в рамках разумного. Ключи я оставлю тебе, но только попробуй подойти ко мне. Я тебя по-человечески прошу, избегай любой встречи со мной. Хватит делать мне больно.
— Я буду переводить средства каждую неделю. Или как тебе удобнее? На продукты, на расходы, на все, что тебе нужно. Могу оставить одну из карточек. — Мин говорит тихо, боясь сказать лишнего. Омега на грани из-за него, и он не хочет сделать ещё хуже.
— Не вздумай, ты меня услышал? Максимум, что ты должен по закону переводить, это алименты за Чонгука, но я особо не прошу и их. Не смей переводить деньги на еду или одежду мне. Не надо от нас откупаться. Засунь свои деньги куда подальше. Я нашел работу, пойду на нее через полтора-два месяца. Тогда и Чонгук пойдет в садик, где место его уже ждёт. Я сам в состоянии заработать деньги. И если ты всё-таки что-то лишнее переведёшь, так и знай, я отправлю обратно. Заблокируешь мой номер — я скину Хосоку. Заблокируешь и там — я буду пересылать на все твои рабочие счета.
— Чимин.
— Доброй ночи, Юнги.
Омега криво улыбается напоследок, смотря прямо в душу альфе своим стеклянным и разбитым взглядом и идет в ванную.
Мин сверлит глазами стол и, наверное даже не понимает, что натворил.
Чимин выходит через десять минут. Бесшумно идёт в комнату, даже не поднимая глаз в сторону старшего. Юнги замечает, что Пак вместо розовой или голубой пижамки с мультяшными героями, надел обычную белую футболку и серые свободные штаны. И давно он так спит? Когда успел так... Повзрослеть?
На утро Чимин не хочет просыпаться вообще.
