Бумаги на развод

***

Чимин до сих пор помнит маленькие слёзки сына, когда ребенок своей крохотной ручкой махал отцу, стоявшему у двери с чемоданом. До сих пор помнит ту надежду в детских глазках и те лживые обещания самому себе быть сильным. Разве только омега рад, что Юнги не стал давать ложных надежд сыну. Не сказал ни слова про скорое возвращение. И это... Угнетает. Напоследок Мин говорит, что они могут писать ему в любое время и просить все, что душе угодно. Чонгук тут же начал лепетать про обещанный аквапарк, а Чимин старался побороть внутреннюю злость, потому что говорил альфе не откупаться от них. Старший аккуратно закрывает дверь и медленно идёт к лифту, собираясь в кучу. Он пытается осознать, что все, что сейчас происходит — реально, и что вернуться жить в эту квартиру он, скорее всего, не сможет. Слишком больно сделал любимому человеку, оставил чересчур много надежд Чонгуку, который обязательно будет винить его через несколько лет, когда все узнает. А сейчас он выходит из подъезда и загружает чемодан в машину. Садится за руль и газует, выезжая из родного двора.

***

Первую неделю особенно трудно. Чонгук перестал слушаться, в частности ночью, когда омега пытается уложить ребенка спать. Омежка вырывается и говорит, что хочет, чтобы папа Юнги тоже был тут. Чимин слезы непрошенные смаргивает и присаживается на корточки рядом с сыном, говоря, что нужно учиться быть чуточку самостоятельнее. Когда Гук всё-таки измученно закрывает глазки, старший идёт в гостиную и разваливается на диване, включая любимый канал. Улыбается, когда понимает, что не опоздал и включил только самое начало новой серии дорамы, интерес к которой ему когда-то привил Юнги. Омега слышит песню на заставке и прикрывает глаза, откидывая голову на спинку диванчика. Был прохладный вечер ноября. Пак тогда написал Мину и сердечно просил погулять, потому что жутко скучно. Старший долго бухтел и говорил, что, во-первых, холодно, а во-вторых, выходить гулять в девять вечера — не самый лучший вариант. Чимин сделал фото, как сидит с надутыми губками и строит глазки, словно кот из Шрека — любимого мультика Юнги. Альфа растаял мгновенно и записал голосовое сообщение, где ленивым голосом пообещал разложить на столе, если младший сейчас не приедет на такси к нему домой. Пак игриво ответил, что не против, вообще-то и первого варианта, уже напяливая новые светлые штаны и любимую розовую мягкую толстовку. В тот вечер Юнги был как никогда рад плестись к двери и видеть на пороге слегка мокрого парня, который так ярко и искренне улыбался, едва не до ушей, сообщая, что на улице пошел первый снег. Мин быстро подлетел к любимому и стянул с него мокрый шарф, который сам дарил на прошлое рождество, отправил Чимина под одеяло и приказал ждать, пока сделает двоим горячий шоколад. Расслабленный Пак тогда лежал между расставленных ног Юнги, удобно пригнездившись на груди того. Альфа укрыл их обоих самым теплым пледом, что только был дома, сдвинул ноги и обвил тельце омеги руками, плотно обнимая со всех сторон. Чимин листал каналы, ища, что можно посмотреть, пока Мин не вскрикнул что-то о новой серии дорамы. Омега даже представить не мог, что такой серьезный альфач может смотреть настолько сопливые вещи. Однако, спустя почти десять минут, втянулся сам. Серия идёт почти двадцать минут, а омега все ещё не в силах открыть глаза. По щекам скатываются слезы, падая на обивку дивана, который они выбирали вместе с альфой. Все, что как-либо связано со старшим режет с новой силой, стоит только вспомнить какую-то малейшую деталь. Ковер в детской — ох, как они с мужем тогда долго спорили, какой взять — фиолетовый или салатовый. Носочки, что прямо сейчас надеты на Чимине подарил ему Мин, когда провинился и назвал младшего булочкой во время беременности. Он тогда уехал, ничего не объяснив, и Пак действительно подумал, что задел любимого, однако, тот приехал уже через минут двадцать, с новыми бежевыми носочками, на которых нарисованы пингвинчики и большой коробкой любимых конфет. Даже чертова паста в ванной на раковине, и та выбрана Юнги. Чимин помнит, как тот приехал к нему на ночь только второй раз и когда зашёл в ванную, начал бузить, что паста, которой омега чистит зубы, опасная и в ней много того, что может испортить эмаль. На следующий день парни пошли в ближайший магазин и купили пасту, которой пользуется альфа. — Потому что чувств нет, Чимин, и ты сам это знаешь. — вспоминает слова старшего он и старается подавить истерику, которая вырывается наружу тут же. Омега бьёт кулачком по груди, царапается и просит сердце не болеть так, все равно зная, что он — слабак и не в силах указывать собственным органам. Глупый, безнадежный слабак. А Юнги всегда говорил, что Чимин сильный.

***

— Чимин, я заеду за Чонгуком через час, — слышит Чимин спокойный голос.— Хорошо? — Юнги, ты не должен такое спрашивать. Я же сказал, что ты можешь приезжать в любое время к сыну. — Понял. — холодно бросает альфа, — Пока. У Чимина от такого тона сердце сжимается неосознанно, хотя он сам понимает, что ничего другого сейчас ожидать глупо. У Юнги же неприятно щемит в груди, потому что омега проявляет самое настоящее равнодушие, во всех смыслах этого слова. Ему не важно, когда он приедет, не важно, наденет ли шарф. Мин понимает, что то, как ведёт себя Чимин — заслуга полностью его и выделываться нет смысла, выгораживая себя. Виноват. Осознает. В знакомую дверь альфа стучит почти ровно через час, как и говорил. Младший открывает и сразу уходит в гостиную, даже не посмотрев на мужа. Чонгук же, услышав дверной звонок, мигом несётся в прихожую и накидывается на папу с не по-детски крепкими объятиями, едва не сбивая с ног. Улыбаясь до ушей и целует в нос, так похожий на его собственный. Они не виделись почти три недели, потому что у Юнги были неотложные дела в компании, поэтому омежка сильно соскучился, каждый день говоря о предстоящей встрече Чимину. — Папа, я та-а-ак скуча-а-ал! — Чонгук взвизгивает, когда отец поднимает его на ручки, носом зарываясь в причесанные темные волосы. — Я тоже очень скучал, сынок, — мягко говорит альфа и опускает малыша. Тот барахтается и не хочет слезать с родных рук. — Ладно, так уж и быть, маленький эксплуататор. Юнги проходит в гостиную, рассматривая ничуть не изменившийся интерьер, подмечая идеальную чистоту. Впрочем, как всегда. — Ну давай, рассказывай, папу слушаешься? — Ну... — Чонгук тупит взгляд и утыкается носом в отцовскую грудь, стыдясь собственного поведения. — Что "ну", Гуки? Не слушаешься?! — Ну, немножко... — Немножко не слушаешься? — хмурит брови старший. — Немножко... Слушаюсь... — Чонгук. — вздыхает Юнги, поглаживая сына по головке, — Мы же с тобой договаривались. — Я знаю, пап! Но папа не плачет больше при мне! Иногда я слышу, как ночью он плачет за стенкой, но когда я прихожу в комнату, он перестает и улыбается. Мне кажется, что я его обидел и он не хочет плакать, чтобы я видел... — малыш говорит медленно, чувствуя себя ужасно виноватым. — Ох, Гуки, он просто не хочет, чтобы ты видел его грустным. Не говори ему ничего такого, просто обнимай, даже когда он улыбается. Хорошо? — Ладно.. А ещё мне стыдно из-за того, что я не слушаю папу... Он ночью, когда мне надо в кроватку, бегает за мной и пытается уложить, а я, как плохой мальчик, убегаю, а иногда злюсь. Но потом я вижу, как папа начинает грустить и... — омежка всхлипывает в грудь отца, в кулачках сжимая футболку того. — Ты же больше так делать не будешь, верно? Ты же у нас самый лучший малыш, не расстраивай папочку пожалуйста. Чонгук кивает много-много раз и встаёт, чтобы убежать за одеждой, одновременно вытирая слезки с щек. Юнги тем временем тихо идёт в когда-то их общую комнату, чтобы поговорить с Паком насчёт денег. Омега ещё не работает, да и они ещё не разведены, значит, он не имеет права отказываться от них. Рядом с дверью альфа перестает чувствовать себя уверенно. Он кладет руку на дверную ручку, но нажимать не решается. Вспоминает их бессонные ночи, знает, что в этой комнате было так много всего, что в груди щемит. Входить трудно. Однако, он входит. Чимин гладит вещи, стоя прямо перед включенным небольшим телевизором, который они покупали для того, чтобы смотреть дорамы перед сном, не заботясь о том, что можно заснуть на диване. А, ну ещё и для того, чтобы играть в приставку по ночам, не перебираясь из комнаты в комнату. На гладильной доске тот самый мягкий розовый свитер, любимый у Чимина, в котором он ходил на большинство свиданий и часто приходил в гости к Мину. Альфе в голову неожиданно бьёт воспоминание о том самом вечере ноября, когда Пак пришел к нему и сказал, что на улице идёт первый снег. Мужчина отчего то улыбается. Рядом на кровати лежит телефон, из которого слышится музыка, которую Юнги никогда не понимал. Чимин слушает что-то попсовое — Дуа Липу, Ариану Гранде, Кэти Перри, даже пару песен Мадонны в его плейлисте присутствуют, в то время как Мин предпочитает рэп или рок, который никогда не понимал Пак. — Чимин-и? — А? — омега испуганно дёргается, поднимает глаза и приоткрывает рот, глядя в шоколадные глаза стоящего напротив мужа. — Не называй меня так. — Тебе нравилось... — Мне много чего нравилось, Мин. — младший выключает песню и внимательно вглядывается в любимые глаза Юнги. — Чего-то хотел? Колготочки Чонгука на кресле. — Нет, я хотел сказать, что до нашего... Кхм... Развода... Я должен перечислять тебе деньги. Ты не работаешь, поэтому не вижу никаких других препятствий. И Чимин, я не откупаюсь от вас, выкинь эту дрянь из своей головы. — Если тебе так хочется и ты такой дохера правильный, то пожалуйста, мои реквизиты у тебя есть. Перечисляй. Но в пределах разумного, опять-таки. Мне лишние деньги не нужны. — Хорошо, как тебе удобно — два раза в месяц, но большими суммами или каждую неделю? — Думаю, достаточно одного раза в месяц, Юнги. Я же тебе объясняю, что выйду на работу уже через месяц-два. — Настойчивый омега. — Упёртый альфа. — Ладно, 1:1, — улыбается Юнги и видит ответную улыбку. И ох, как же она хороша. Он вспоминает, как влюбился в нее ещё тогда, когда первый раз увидел смущённого мальчишку в танцевальном зале. Мужчина понимает, что, черт возьми, он скучает по улыбке Чимина. Скучает с неведомой силой, что хочется взять и обнять этого все ещё ребенка, с уже своим ребенком. Любит. Любит все отрицать. Как несколько лет назад. flashback — Хорс, прости, сегодня проспал, — Юнги забегает в студию и видит друга, который уже сидит за столом, вальяжно раскинувшись на миновском супер удобном стуле. — Слышь, брысь, что разлегся. — Жопу поднял — место просрал, понял? — Хосок показывает язык и тут же оказывается на полу, скинутый раззадорившимся альфой. — За что?! — За все хорошее, дебила кусок, я на этот стул в молодые годы кровью и потом зарабатывал, а ты лежишь на нем. — Юнги улыбается и садится на свое законное место, подавая Чону руку. — Вставай, неваляшка. — Да иди ты, старикан вонючий, какие молодые годы? Тебе едва двадцать один стукнуло. — парень берет чужую руку и встаёт, отряхивая свои джинсы, одаривая товарища хищным взглядом. — И что ты так на меня смотришь? — щурится парень, не совсем понимая, чего можно ожидать от Хосока. — Да ничего... — Чон резко срывает кроссовок с ноги хёна и бежит к высокому шкафу, до которого он достает, а Юнги нет. Кладет обувь туда и довольно смотрит на злого друга. — Вот ущербыш, — рычит Мин, вставая со стула и подходя к высокому препятствию. — Унижать людей за рост — поступок недалёкого человека. — Это так... Низко... Чувствую себя... Опущенным... — ржет альфа, смотря на разгневанного Юнги, давая себе пять. — Пошел в жопу, — Мин пыхтит и двигает стул, но не для того, чтобы встать на него —еще чего, будет он тут лазать как обезьяна,— а для того, чтобы всем немалым весом проехать по ноге обнаглевшего Хосока, который тут же отскакивает и хватается за поврежденную ногу. Чон все ещё смеётся, но кроссовок достает, передавая его в руки хёну, получая ещё и подзатыльник. — Ты мне лучше скажи, хён, когда с Чимином встречаться начнёте? — как бы между делом интересуется Хосок, ловя удивленный взгляд. — А что я такого сказал? Думаешь, незаметно так? — В смысле? — Юнги изгибает бровь, смотрит на друга, как баран на новые ворота. — Ну, я о вас с Чимином. — Нихера понятнее не стало, дружище. — Боже. — альфа вздыхает и садится на черный диван, недалеко от стола. — Вы так смотрите друг на друга. А ещё Чимин постоянно смущается, как не знаю кто, и это только при тебе. Да и ты с ним куда мягче, чем с другими. Даже, чем со мной. — Чон указывает на свою больную ногу. — Да брось ты, мы друзья. — Друзья себя так не ведут. Я бы сказал, что Чимин точно испытывает к тебе чувства, но могу сказать, что и ты неравнодушен. — Да с чего ты это взял, гадалка хренова?! — Я дружу с тобой почти пятнадцать лет, Юнги-хён. С Чимином, ну, плюс-минус, около восьми-девяти. И ты думаешь, что я слепой? — Да нет, Хорс, не думаю, что он, да и я... Ну... Чувствуем что-то, эм, большее, чем дружба. — Как ты объяснишь, что Чимин безбожно краснеет от любого малейшего упоминания тебя? — Хосок, кажется, не намерен отступать, что немного раздражает Мина. — Может он по натуре такой?! — Да, он часто краснеет. — кивает Чон, — Только с тобой он краснеет совсем по-другому, хён. — Да мало ли как он краснеет?! Как можно вообще как-то по-другому краснеть? — Не знаю, Юнги, у вас, влюбленных, какая-то своя странная химия. Ты сам-то себя узнаешь? Когда ты стал таким мягким? — В каком смысле мягким? Я совершенно обычный и никак не изменился. — Юнги хмурится, пытаясь вспомнить что-то, что он делал не так. — Любишь... — Да нет же, Хосок! — ...Любишь все отрицать. end flashback.