Часть 1
10 мая 2019 г., 10:27
Яркий магический всполох болотного цвета набирает силы в шестипалых конечностях чужеродного существа. Он собирается из мелких, почти незаметных искр в тугой комок, становясь осязаемым и ощутимым. Стефан лишь краем глаза замечает, как тот летит в него и, не успев увернуться — специально или нарочно в наказание самому себе, — принимает удар боком, чувствуя, как плоть проминается. Словно бы кто-то вдавил палец в белоснежный воздушный зефир, проверяя его на свежесть.
Вонг позади издаёт глухой звук, будто прочищает горло, и скручивает ответный всполох из оранжевых искр, давая отпор существу. Тот разлетается брызгами зеленоватой жижи, разбрасывая конечности по тёмной и влажной земле, пачкая её язвами и наполняя рытвины от следов ног.
— Ты сегодня вообще спал? — спрашивает он, опускаясь рядом.
Стефан отмахивается. Когда он спал последний раз нормально, будучи в своей постели, а не в каком-нибудь далёком краю цветущих магнолий или леденящего душу холода, покрывающего тонким инеем тёмные волосы, ресницы и пробивающуюся щетину? Пять дней назад или десять?
Он не помнит, и возможности предаться раздумьям категорически не имеется. Шестипалые и трёхногие существа, ползущие из разверзнувшейся дыры тёмного измерения, раскрытой каким-то умником из его прежних адептов, сейчас имеют первоочередную задачу, а не сон Верховного Мага.
— Я сплю. Точнее, медитирую, — отвечает он всё-таки, нарочно не накладывая заклинание восстановления на свой обожжённый бок, лишь крутя очередной ответный всполох, запуская его в создание.
Они в Центральном парке, уже пустом, без какого-либо вмешательства гражданских, в голосах адептов, шуме ветра и непонятном языке чужеродных существ. Некогда прекрасный фонтан в северной части парка напоминает теперь вывернутое из плитки мраморное чудовище, которое в темноте походит на Ктулху. Вырванные деревья, столетние дубы и мягкие аккуратные лиственницы обнажают корни, огромные, изгибающиеся, тянущиеся вверх щупальцами. Комья земли мешают передвижению, а запах крови пробуждает тошноту.
Белёсая капля луны нависает сверху, очерчивая светом каждую фигуру, оставаясь иллюзорным ужасом в сознании очевидцев. Космическая сказка Карпентера вдруг расползается по настоящему и живому миру, показывая всё уродство потусторонней силы. Стефан напоминает себе МакРиди, который хочет дать отпор неизведанному, но, к своей досаде, не может.
Дормамму сегодня навеселе. Хорошо лишь то, что это хотя бы не Кошмар, хотя ему бы Стефан был рад. Может, хоть отрубился и на короткий миг забыл обо всём, предаваясь ужасам собственного подсознания.
— Точнее говоря, ты не знаешь, — фыркает Вонг, отпихивая его плечом в сторону и собирая волну энергии, которая по масштабам урона соизмерима с коротким урановым выбросом. — А твои медитации — это не альтернатива.
— Кто бы говорил, Вонг, — язвит Стефан и слышит сквозь шумы битвы тренькающий звук мобильного телефона.
У него замирает сердце и после так сильно бьёт в грудину, что только дай волю — и пробьёт рёбра, вывалившись из тела неудобоваримой отбивающей ритм массой, качающей уже не кровь и воздух, а рефлекс. Он кричит Вонгу, чтобы тот дал ему секунду, и, поднявшись над землёй, выуживает из робы мобильный, где чёрным по белому написано: «Пеппер».
— Мисс… Поттс, — говорит он в трубку, свободной рукой прикрывая своего друга от болотной атаки существа, и прочищает горло. — Я сейчас немного занят и могу уделить вам минимум своего времени, что вы…
— У меня… проблемы, — раздаётся в трубке по-деловому сухо, и Стефан понимает, каких усилий ей это стоит. После того чёрного и глухого дня их соединившейся воедино жизненной полосы они договорились, что, если у неё возникнут какие-либо трудности, он тут же отложит все свои дела и окажет любую посильную помощь. — Мне не с кем оставить Морган.
У Стефана уже дважды за минуту ухает в груди сердце, разбивая мечты о сне и том самом большом страхе, который преследовал его уже с месяц. Морган. Он едва ли не выблёвывает из себя короткое и слабовольное «нет», но вовремя останавливается, ощущая, как зудит под ложечкой.
— Вы… предлагаете мне… — Ещё один оранжевый всполох летит в существо, а Стефан возвращает внимание телефону. — Побыть с Морган?
Он думает о Питере, мальчишке, который мог бы предложить свою помощь. Думает о Хэппи, о Роуди, о всех остальных — живых или хотя бы относительно живых, — но не о себе самом. Что он может предложить маленькой девочке, отца которой он убил, пусть и косвенно? «А косвенно ли?» — шепчет голосок.
Мысль собирается в разуме острым и щекочущим ощущением. Лавина вины хочет накатить с новой силой — хоть она и не отступает уже с месяц, — но силой воли он удерживает её на месте. Обещание. Ты всегда выполнял данные другим обещания, Стефан. Не ради себя, а ради… Ради девочки мог бы и постараться стерпеть неудобства.
Он слышит продолжающую говорить Пеппер, но будто через очень толстый, нарочно не пропускающий полные звуки, собирающиеся в слова, слой ваты. Веки сами собой опускаются, тяжестью былого оседая на глазницах, покрытых тонкой красной паутинкой, и он отвечает: «Да, скоро буду», сбрасывая вызов и пряча телефон под робой.
Леви любовно и нежно зажимает ранение, а Стефан с небывалой яростью даёт отпор тварям, запечатывая проход ровно через тридцать две минуты и сорок одну секунду, ощущая себя загнанным и бесконечно уставшим.
— Тебя позвали на огонёк? — утирая с ладоней зелёную жижу, спрашивает Вонг, поднимая тоскливый взгляд, из-за которого Стефан без зазрения совести хочет дать ему в морду.
Он склабится, дёргая крыльями носа и углами губ, вычерчивая на лице смирение, и кивает.
— Если можно назвать огоньком то, что я знаком с этой девочкой не более пяти минут, а её мама… жена моего неудавшегося любовника, — он чеканит слова роботизированной речью и смеряет друга пустым взглядом. — Постараюсь не задерживаться.
Он умалчивает, что пропустил за собственными мыслями обстоятельства, при которых Пеппер срочно нужно покинуть Нью-Йорк и почему Роуди и Хэппи не могут помочь ей в этом нелёгком деле — поработать на полставки няней для ребёнка. Что ему было сказать ей и Вонгу?
Что он попросту не готов? Что он плевать хотел на все обстоятельства? Честное слово, он действительно хочет плюнуть на всё, что касается… семьи Тони. Не потому, что он эгоистичная и паскудная сволочь, а потому, что жить и принимать решения ему теперь слишком сложно.
***
Распространяющийся от него смрад опутывает тёмный коридор, оседая на обувной стойке и полках, пачкая до блеска натёртый осиновый пол. Стефан только сейчас понимает, что он с поля боя прямиком направился к дому у озера, забыв принять душ и… залечить свои раны. Он поднимает руку, чтобы наложить иллюзию на внешний вид и сокрыть прелести своей работы, как в коридор выходит Пеппер и молча осматривает его. — Вы не готовы, — говорит она, как само собой разумеющееся, и Стефан хочет выматериться в ответ. Естественно, он, блять, не готов к тому, что уготовила для него жизнь. — Я… зря попросила вас прийти. Нужно было доверить Морган оплачиваемой няне. Стефан выгибает бровь, поводя крыльями носа. Он глубоко вдыхает, шумно выдыхает и прячет за спиной руки, чтобы скрыть привычный тремор и тремор накатившей вдруг злости, отдающей в виски ударами молота. И это ещё малая часть его проблем — бок до сих кровоточит, а ноги едва ли держат в вертикальном положении, не давая завалиться прямо здесь и сейчас. — У меня были дела, и из-за вашего звонка и срочной просьбы я не мог позволить себе тянуть время, потому и явился, можно сказать, как был, — каждое слово отдаёт холодом, никакого сочувствия, никакого принятия, ни единой былой добродушной эмоции. Ему проще спрятать своё наболевшее за толщей напускного и обидеть уже обиженного, чем пытаться доказать свою правоту, не ударяя в ответ. — Мисс… Поттс, я понимаю ваши настроения и что вы не доверяете мне, но я лучше того, что может предложить вам служба поиска нянь, — и здесь он бесчестно лукавит, потому что общение с детьми у него скорее уходит в минус, чем в плюс. Пеппер смотрит на него слегка растерянно. Он видит в уголках её глаз слёзы, видит в глубине зрачка понимание и одновременно отрицание, но твёрд и упрям и извиняться за правду не собирается. — Я мог бы отказать, но согласился, так как мы с вами крепко повязаны. Она вздрагивает будто от пощёчины и кивает, не позволяя себе коснуться лица и заплакать в ладони — она стойкая, сильнее многих женщин, что встречались ему в этой и других жизнях, и сила возникшего вдруг уважения душит в стократ сильнее, чем жалость за сказанные ранее грубые слова. — Хорошо. — Он слышит её сиплый выдох, а не твёрдое согласие, но уже даже мысленно не придирается. Так нужно, Стефан. Ты это знаешь. — Список я оставила на кухонном столе. Сейчас Морган спит, и у вас есть время привести себя в порядок. Спит она… плохо, потому, пожалуйста, не оставляйте её без внимания. А я буду… к завтрашнему обеду. Постараюсь раньше, если в Китае всё выгорит без задержек. Стефан щурит глаза, толкаясь ей в разум, и выуживает необходимые ему, утерянные в ходе телефонного разговора мысли во время битвы. Она возобновила дело Старк Индастриз в память об ушедшем… Стефан теряет мысль, потому что не может подобрать необходимое слово. Муже? Герое? Железном Человеке? Просто гении? Все эти синонимы одного лишь имени теперь лишены какого-либо смысла, поэтому он понимающе вздыхает. Ей нужно восстановить потерянные связи, и, честно говоря, он разделяет её нежелание стоять на месте и окунаться в безвозвратное и ничем и никем не способное закрыть и залатать утерянное. Как легко согласиться с движением, когда сам стоишь на мёртвой точке и не можешь сдвинуться, даже если хочешь. Он кивает, делает шаг, вполне ощутимый в реальном мире, и прихрамывает в сторону ванной комнаты, обходя её. — Мы будем вас ждать, Пеппер, — уже мягко говорит он, осторожно коснувшись её локтя своей дрожащей ладонью. — Если у меня возникнут трудности в обращении с девочкой, я воспользуюсь гуглом или наберу вас. Заметив, что её это не утешило, он поводит плечом и следует к намеченной цели. Ещё не дойдя до ванной комнаты, Стефан слышит хлопок двери и раздавшееся неподалёку мерное гудение автомобиля, который вскоре выезжает с подъездной дорожки и оставляет дом пустым, без наличия какого-либо живого звука. Стефан касается выключателя, уже ступив в открытую ванную комнату, и, когда свет слепит уставшие и натруженные глаза, крупно вздрагивает, замечая маленькую фигурку возле раковины. Её живой, прямой и любопытный взгляд проходится по всему, что он из себя представляет, и ему вдруг неожиданно сильно хочется спрятаться, что даже дыхание в груди замирает. Кареглазая, темноволосая, хрупкая и, несомненно, чересчур умная для своих лет, она протягивает ему небольшое полотенце. Стефан сглатывает. Прикрывает глаза. В голове обрывки воспоминаний тех вероятностей, что он прокручивал, силясь найти в них частичку Тони, который будет существовать лишь для него. Который разделит всё то, что чувствует на двоих, и подарит свободу мысли, тела и духа. Под веками собираются слёзы. Он шумно дышит, опираясь грязной ладонью о дверной косяк. Его сознание вдруг делится надвое, и нежность, что никогда не была растрачена в уже ушедших годах, недоверчивой кошкой рвётся в сторону девочки. А беспринципное, ненавидящее себя и последствия вероятностей, не принимающее жизнь без него заставляет стоять на месте. — Морган, — говорит он одними губами и заставляет себя открыть глаза, чтобы вглядеться в девочку. — Почему ты не спишь? Откуда он берёт слова, которые вылетают из совершенно пустой головы? Как ему удаётся держать себя на ногах? Почему… Всё ещё удерживая себя у косяка, он тянет свободную руку и принимает полотенце, встречая её взгляд. — Я услышала голос мамы и ваш, сэр, — говорит Морган, отходя на шаг к бортику ванны и опираясь о него ладонями, заведя их за спину. Стефан прикусывает губу, вспомнив, какие гадости сказал Пеппер перед её отъездом, и вынужденно отлипает от косяка, чтобы не пугать ребёнка. Заглядывает в зеркало, пригнувшись над раковиной, и смотрит на побледневшее лицо, запавшие синим пятном космические тени под глазами и полопавшиеся капилляры в белках, из-за чего с трудом можно различить сам цвет его глаз. Он выкручивает вентиль холодной воды, склоняется ещё ниже и набирает полные ладони, омывая лицо. Вдох и выдох между касаниями очищающей влаги. Запах ромашкового мыла и скрип чистой кожи, обтираемой тем самым предложенным заботливой девочкой полотенцем. Стефан оборачивается. Смотрит в упор, не находя слов. В его голове звенящая, вымытая чистой и холодной водой пустота. Он хочет упасть в кровать и забыться. Не видеть этот карий омут, так сильно напоминающий ему омут глаз Тони. Не видеть сокрытый потенциал в глубинах зрачков и не видеть, как девочка хочет поговорить с ним. — Нужно спать, Морган, время уже… — он смотрит на наручные часы и вздыхает, — без десяти двенадцать. Все девочки твоего возраста уже давно спят. — Не думаю, сэр. На другой стороне планеты сейчас без десяти двенадцать дня и самое время для ланча, — она приподнимает бровки, качнувшись с пятки на мысок, и отходит от ванны, пряча руки в карманах пижамных штанов. У Стефана расплывается перед глазами. Он нарочно игнорировал изображённые на ткани её детского сонного наряда фигурки, но сейчас, словно в отместку, она встаёт под самый свет, и он замечает. Красное золото. Голубое свечение глазниц забрала. Жёлтый всплеск репульсоров и та самая фигурная стойка. — Хочешь есть? — вопрос выходит ещё более тяжёлым, нежели взгляд. — Хочу, — ответ выходит лёгким и без утайки. Стефан не имеет понятия, что едят дети. Он следует за девочкой на кухню, позволяя ей руководить процессом, и видит себя в отражении плиты — эфемерное создание из другого измерения. Как пафосно и некрасиво он смотрится в этом буйстве технологического прогресса, как ужасающе выглядит потрёпанный и грязный Леви, висящий тряпкой на его плечах. Как жутко запали у него глаза и сколько в них скорби. Он потирает лицо ладонями, мысленно уговаривая себя. Это один-единственный раз. Больше никогда, Стефан. Тебе не придётся видеть фотографии счастливой семейной жизни в красивых металлических рамках и потерянного прошлого на полках, вдыхать аромат дома, в котором он прожил последние пять лет и к постройке которого приложил свои руки. Видеть его дочь, которая похожа на него, словно совершенная капля воды. Одна ночь. Половина дня. Пожалуйста. Пока он предавался молчаливой войне с самим собой, Морган достала из морозильного ящика котлеты, а из холодильника… — Чизбургеры? — Чизбургеры. Стефану ничего не остаётся, кроме как поддаться моменту и приготовить им чизбургеры. Устроившись на диване в гостиной, отставив стакан с молоком и тарелку с недоеденным чизбургером на низкий столик, Стефан подкладывает под голову Морган подушку, всматриваясь в её сонное лицо. Во время готовки они не перекинулись и словом. Девочка упорно разгадывала кроссворд, изредка бросая на него любопытные взгляды, а он пытался не смотреть на неё в ответ, потому что не знал, с какой из своих длинных ног к ней подступиться. Он слышит едва различимый зевок, хочет предложить ей пойти в кровать, как вдруг она щурится и смотрит на него с недоверием. — Вы друг с папиной работы, сэр? — её голос тих, и от этого вопроса и всего вида девочки у Стефана по шее бегут мурашки. — С папиной работы, — отвечает он коротко, чувствуя иррациональную злость за этот глупый детский вопрос. — Папа рассказывал мне о дяде Стефане в карнавальном костюме, и я больше чем уверена, что вы именно тот дядя Стефан. Других людей с дрожащими, как у вас, руками я никогда не видела, — она вытягивает ноги, толкаясь ими ему в бедро, и Стефан вздрагивает, на автомате укрывая её мягким пледом. Руки, как назло, предательски сильно дрожат. Будто бы тремор выжидал именно этого момента, окончательно давая ему понять, как низко он пал, закрывшись от мира, за месяц, ответно укрыв и мир от себя, а также упуская шанс более близкого знакомства с очень умной девочкой. — Ты наблюдательна, — кивает он, перебирая пальцами складки пледа, игнорируя её недоверчивый взгляд. — Вы не хотите здесь быть. Удар под дых. Больно так, как если из хребта дёрнули позвоночник, на живую вырывая его и наказывая за предательство. Кто он такой, чтобы спорить? Зачем ему вообще о чём-либо спорить? К чему доказывать обратное, если это будет наглой ложью? Он не из тех людей, кто стремится обелить себя вымыслом и идиотскими сказками. Терпи. Один раз и больше никогда. Ты можешь умереть для всех и закончить уже завтра. Но он не уверен, что теперь хочет. Кто, если не он? Тони бы не был рад, узнай он, что ему приходится терпеть общество его жены и ребёнка, а не наслаждаться ими. Может быть, не сразу, может быть, позже, но он должен постараться стать тем, кем Тони бы определённо точно гордился. — Спи, Морган, — полушёпотом отвечает и, когда поднимает глаза, замечает, что она уже смежила веки и мирно сопит, заложив под щёку ладонь. За окнами тьма непроглядная, а фотография Тони на низком столике смотрит будто бы осуждающе.
