Can you hear me?

      Прикосновение пальцев к водной глади разводит круги. Бесконечная вереница кругов, утягивающая взгляд в самую глубину. Там, под толщей мутной воды, мерцает голубоватое свечение. Глубоко. Так глубоко, что, нырнув, не хватит воздуха в лёгких, чтобы добраться, ухватить и вытянуть на волю, подарив ещё один шанс.              Стефан вглядывается в дно, в тёплое и чарующее свечение, ныряет, разгоняя лёгкие до предела одним лишь вдохом. Вода обволакивает, обхватывает каждую грань, тянет ко дну тяжестью пропитавшейся одежды, и, только кисть цепляет кисть, только пальцы соприкасаются с пальцами, его будто вздёргивают за шиворот в холод, в безгранично опустевший, сизый мир, которому имя сегодня — реальность.              — Сэр, — голос звучит в ушах, отдаваясь неприятным эхом где-то в затылке, там, где очень сильно болит и стягивает узлом. — Сэр, вам приснился кошмар?              Стефан открывает глаза. Взгляд дезориентирован, в уголках прячется сон и невыплаканные слёзы, а руки, что крепко сжимают хрупкую ладонь девочки, дрожат столь сильно, что дрожь пробивает и тело.              — Морган, — говорит и прочищает горло, с трудом отпуская её и прижимая указательные пальцы к вискам. — Это было…              Было похоже на то, что он вернулся за ним. Что кто-то свыше позволил ему коснуться, ощутить в последний раз тепло даже под толщей воды и запомнить. Что ему сказать ей? Что, обещавшийся следить за её состоянием, он и сам не находился в состоянии адекватности? Что эта потеря ударила по нему сильнее, чем он предполагал?              Что правда про другой путь оказалась слишком болезненной? Что ей придётся расти без него, не знать его и видеть не его, а каких-то других рядом с собой, что даже мизинцем, что даже на миллиметр не похожи?              Вздыхает.              Посильнее вдавливает пальцы и бросает короткий взгляд на часы, нарочно игнорируя фотографию. Почти одиннадцать дня, значит, времени побыть рядом с девочкой остаётся не так уж и много.              — Просто плохой сон, — отвечает, наконец, встречаясь взглядом с тягучей тёмной бездной, и сглатывает шумно.              — Кошмар, — упрямится Морган и со вздохом сползает к краю дивана, вдевая свои крохотные ступни в малиновые тапки. — У меня тоже случаются.              Кошмар. Эфемерный отголосок реальности, в которой ты находишься, мысль, что бьётся на краю сознания, утаскивающая ночами в свой плен. Она жаждет тебя доконать и в моменты бодрствования, но твёрдость и годы тренировок дают отпор, помогают выжить. А что может в бодрствовании девочка предоставить своему кошмару? Только тепло, которого… нет.              Стефан боится развивать эту мысль. В нём было много тепла, слишком много, порой ему даже кажется, что оно до сих пор в нём, как та самая нежность, что тянет призрачные руки к Морган Старк в попытках уберечь, защитить и научить принимать мир таким жестоким и суровым.              Рассказать, что порой никто не властен над годами, что иногда нужно терять самое дорогое, дабы сохранить хрупкое равновесие.              Стефан боится развивать эту мысль, вместо этого думая о насущном.              — Ты голодна?              — Да. Хочу овсянку.              Он слышит шорк-шорк тапками по ламинатной доске, слышит скрип стула по кафельной плитке на кухне и нетерпеливый вздох. Этот вздох… Тише, Стефан.              Стефан сгоняет наваждение потиранием глаз, цедит в кулак зевок и поднимается следом при помощи Леви. Бок всё ещё тянет пульсирующей болью, а от движения и вовсе прошибает спазмом, но это его отрезвляет, даёт взбодриться, заставляет двигаться в необходимом — ненужном ему к чёртовой матери — направлении. Но он имеет медный лоб, он принимает свой выбор, он идёт к плите и овсяной каше и всё сделает правильно.              — Как тебе спалось? — спрашивает, чтобы разбавить мертвецкую тишину мертвецкого дома, доставая из верхнего шкафчика пачку овсянки.              — Мне снилась вода и голубой свет, — отвечает Морган, берясь за вчерашний журнал с кроссвордами. — Я не знаю, что это было, но… казалось, что очень тепло. Где-то вот тут, внутри. — Она не замечает, что Стефан пристально наблюдает за ней и, смежив веки, касается ладонью груди.              Он вновь нервно сглатывает и отворачивается к плите и ковшику, где уже ждёт молоко.              — Тепло?              — Жарко.              Голос его не подводит, когда он задаёт следующий вопрос:              — Похоже на папу?              Не отрывая взгляда от колонок с вопросами, Морган отвечает: «Это и был папа». Больше заговаривать с ней Стефан не решается. У него нет желания.              В начале третьего входная дверь отворяется, впуская в дом запах озёрной воды, хвойного леса и чего-то терпкого, мускусного, такого тяжёлого, что застаёт Стефана врасплох с поднятой в воздух кистью, которая мелко подрагивает.              Время останавливается под потоком воздуха, разрушая хрупкий карточный домик, который ему удалось построить меньше чем за сутки. С мягким и почти неощутимым шорохом карты падают, падают, кружатся и падают, не давая собрать их и вновь выстроить домик.              — Шах и мат, — говорит он, отмирая и устанавливая ферзя по диагонали, и победно дёргает уголком губ, вглядываясь в девочку.              — Поражение — это ещё не конец пути, я обязательно возьму реванш, сэр, — гордо заявляет Морган и приступает к сбору фигурок.              Стефан думает, почему девочка, зная его имя, обращается к нему «сэр». Ей не хочется? Она боится? Вежливость ли это или что-то другое?              Прощание выходит скомканным. Ему кажется, что данное себе вчерашним вечером обещание не имеет никакого значения. Морган, кажется, что-то понимает ещё во время игры в шахматы, потому это её «реванш» имеет какие-то основания. Неловкое пожатие кисти мисс Поттс до следующей встречи отзывается неприятным гудением в груди.              Сердце всё ещё гонит по венам кровь.              Как только дверь за ним закрывается, он рисует портал до Санктума и без сил прижимается к первой попавшейся стене, не зная, что делать дальше.

***

      Дальше находит его само. Ленивый день, вечер, сутки, вечность и желание сидеть в кресле, пить чай и думать о былом прерывается возвращением из Камар-Таджа Вонга, который сегодня, словно заботливая — давно умершая — мать, приготовил ему тайскую лапшу с курицей.              — Если уж не спишь, то хотя бы поешь. — Тарелка материализуется на столе, рядом появляется стакан с лимонадом, и уже после в кресле напротив оказывается и Вонг с таким выражением лица, что отказать не просто сложно, но и вообще видится Стефану невозможным. — Я боюсь спросить, ел ли ты вчера хоть что-нибудь, поэтому… вот.              Стефан медленно ведёт плечом, сбрасывая с себя оцепенение и эту лезущую в личное пространство заботу, уговаривая себя не срываться, и послушно берёт пиалу в руки, накручивая вилкой лапшу.              — Ел. Чизбургер, — даёт понять, что не совсем уж от рук отбился, но лапша настолько вкусная, что дар речи пропадает, заставляя его накрутить ещё одну вилку.              — М-м. Вредная еда и нет былым запретам?              — Кто бы говорил.              Вонг трёт живот с пустым выражением лица и отрывает взгляд от пиалы, заглядывая в глаза.              — Как они?              У Стефана пропадает аппетит, но он методично продолжает накручивать вилку за вилкой, поднося к губам и после медленно пережёвывая. Как они. Очевидно, что не совсем как и не совсем никак. Пеппер после поездки выглядела более-менее спокойно, по Морган невозможно сделать каких-либо выводов, но душевное их равновесие явно оставляло желать лучшего.              — Как и я — что-то среднее между желанием стереть всё с лица земли и желанием забиться в угол лет эдак на пять, — хрипотца пробирается в голос, а в глазах таится что-то пугающее. — Но ничего. Морган… один раз выиграла у меня в шахматы, и я готовил ей овсянку с яблоками. Как человек, а не маг.              Вонг хмыкает с добавочного «не маг» и потирает ладони.              — Всё проходит, Стефан.              Стефан не уверен, что такое может пройти. У него будто исполосованы шрамами не кисти, а вывернутые наизнанку внутренности, где на каждом клочке и оторванном лоскутке написано: «Пустота».              — Я чувствую злость.              Он вздыхает.              — Ненависть.              Прочищает горло.              — И вину.              Отставляет тарелку, поднимаясь с кресла, и, коснувшись плеча друга, добавляет:              — Но больше всего во мне пустоты.              Он ещё долго думает над тем, что произошло и что будет дальше, сидя на краю кровати в своих покоях. Играющий волосами ветер, стремящийся заполнить комнаты сквозь открытые сегодня ставни, остужает разум. Даёт понять, что ушедшее — не вернуть, даже если ты расшибёшься в лепёшку, но у него есть один вариант, который вряд ли возможен, покуда он слаб.              Ушедшее можно вернуть, он уверен, только способов для этого слишком мало. Ошибок дано не больше пяти, так следует ли подходить к делу вот так, в раздрае, с чумой в голове, расползающейся так споро, что в обозримом будущем ничего светлого и вовсе не будет? Стефан не знает.              Будь его воля, он рванул бы сейчас, стучался в закрытые двери, получал отказы, но пытался.              Бездействие губит. Бездействие мешает.              Оно очерчивает ненавистную грань «можно и нельзя» тонкой линией, за которую тем страшнее шагнуть, чем больше проходит времени.              Страшнее двинуться вглубь и убедиться, что ты весь этот проклятый месяц тешил себя неосуществимыми надеждами.              Был слепым дураком.              Вздох проносится по покоям.              Пальцы касаются бока, где кровоточит. Касаются пояса, разматывая его, сбрасывая на пол. Стремятся к застёжкам туники и шнуркам брюк. Он медленно проводит ритуал раздевания, контролируя каждое своё движение и каждую свою мысль. Пустота, Стефан. Лишь она принесёт тебе покой.              Так ли прав ты был, когда сказал об этом Вонгу? Пустота ли гложет тебя?              Или наоборот? Живые клетки тела, мысли в буйной голове, взгляд пристальный — всё это жажда? Поиск? Смятение? Боль? Что? Кто ты сейчас?              Узлом скручивает в центре груди. Там, где тонко, рвётся быстрее всего. Стефан прикрывает глаза, рисуя метафорической кистью облик Тони со всем набором пастельных тонов, от которого веет жизнью, который пахнет сокрытым внутри рёбер жасмином. Жизнью наполненный, осязаемый, улыбающийся и совершенно точно ненастоящий. Осколки видения растворяются так же быстро, как и рисовались, пальцы подрагивают, а на голое тело ложится халат, обтекая его всего второй кожей.              Он следует в коридор, ведя подушечками пальцев по пропадающему рисунку обоев. Цепляет редкие сколы и срезы бумаги. Думает. Размышляет. Вновь наказывает себя неугомонными мыслями и образами несбыточного.              А что, если Морган была бы их девочкой? Полюбил бы он её так, как Тони любил, будучи жив? Жертвуя своими чувствами и пятью годами ради сотворения жизни… Это сильно. Но так ли ему хотелось?              Ухмылка, тоскливая и даже какая-то обиженная, скользит по губам. Он упирается взглядом в артефакт Ликов Смерти и символично видит в отражении стекла фигуру Питера. Он даже не может представить, что это — правда и что за ним стоит сам мальчишка, пока не раздаётся голос.              И Стефан готов провалиться сквозь землю от ужаса озвученных им слов, которые бьют настолько сильно, что сердце ухает куда-то в желудок.              — Вы всё знали и ничего не сделали, — голос мальчишки дрожит, пальцы крепко сжаты в кулаки, а спина прямая-прямая, словно он проглотил палку.              Стефан отмирает. Стефан обходит «экспонат» и подходит ближе, останавливаясь лишь тогда, когда соприкасается с плечом Питера, принимая гадкую правду и вину в полной мере. Как он пробрался в Санктум? Маска валяется поодаль у верхней ступени лестницы, никаких видимых повреждений окон и дверей, только если…              — Знал и ничего не сделал, — отвечает чуть более жёстко, чем ему бы хотелось ответить, и смотрит на руну в центральном окне. — Более того, я ничего и не смог бы сделать, потому что… решаю не я.              — А кто? — Питер поворачивается и яростно вздувает ноздри, готовый броситься в неравный бой и погибнуть тут же, только из-за той правды, что ведома ему и миллионам другим. Стефан привык.              Стефан встречает его взгляд. И яростный, и таящий в глубине усталость, и неутомимую боль, и жажду справедливости, мести, смерти другим — в общем, полное отзеркаливание его внутренних эмоций, только не сокрытых, а выставленных напоказ. Одним словом — молодость.              Стучит она в мальчишечьей грудной клетке, качая пылкую кровь. Гонит на необдуманные поступки, но ответов не получит. Не сейчас.              — Боюсь, что на этот вопрос у меня нет ответа. — От вранья тошнота собирается у самого горла, и ему бы вытошнить из себя шуршащих там бабочек, щекочущих крыльями нутро, но он не может.              Кем он будет? Слабым и безвольным трусом? Стефан думает, что он и без всего этого слабый и безвольный трус, только озвучивать это не позволяет торчащая острым краем гордость.              На вздохе он протягивает руки — слабые, дрожащие, вымученные — для объятий, ловит мальчишку и крепко прижимает к себе. Его всхлипы, его бормотание, выплёскивающаяся за края боль играют на стянувшихся леской нервах. Стефан молчит. Гладит подрагивающие лопатки, вдыхая и выдыхая, касается по-отечески утешающе, думая, что Тони поступил бы так же. Принял и понял бы, попытался излечить, даровал шанс на новое завтра.              Стефан не имеет собственного завтра, но хочет подарить его мальчишке. Почему бы и нет? Кроме излишней сентиментальности и ещё большей боли в своей груди, хуже уже не будет: всё худшее уже случилось.              Мотивация на спасение других — лучший повод выкарабкаться.              Он касается щекой тёмной макушки, слышит затихающие всхлипы и говорит:              — Я не обещаю быть им, но могу быть собой.              Он не говорит громкое «рядом» или какую-то другую ерунду, просто кивает и выпутывается из объятий, находя их сейчас излишними.              — Вряд ли… — Питер судорожно вздыхает, совсем по-мальчишечьи касаясь влажных щёк, и открывает рот, чтобы продолжить, но.              — Возможно стать им.              Стефан не даёт ему договорить — договаривает сам. К чёрту.              Он устало касается ладонью лба, потирает его и предлагает чай. Бессонная ночь светит поднявшейся высоко луной из окна с руной, а тяжёлые шаги в две пары ног раздаются на лестнице.