Can you hear me?

Он просыпается от того, что кто-то трогает его за плечо. Рефлексы срабатывают быстрее сознания — рука уже тянется вверх, чтобы начертить защитный круг, но пальцы цепляют только воздух, и Стефан открывает глаза, не понимая, где находится, сколько времени прошло и почему в комнате так светло. — Дядя Стефан, — голос Морган звучит рядом, и Стефан поворачивает голову, щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. — Вы спите уже целую вечность. Питер сказал, что вас нельзя будить, но папа сказал, что если проспите весь день, то ночью опять не уснёте и тогда Вонг рассердится. Стефан садится на кровати, трёт лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. В комнате пахнет кофе и чем-то сладких, похоже, вафлями. Морган стоит рядом, в джинсах и футболке с Железным Человеком, и смотрит на него с тем самым нетерпением, которое могут позволить себе только дети. — Сколько времени? — хрипит он, голос не слушается после сна. — Половина второго, — важно сообщает Морган, и Стефан умиляется этому. — Вы спали восемнадцать часов и двадцать три минуты. Я считала. Стефан смотрит на неё, на эту маленькую девочку, которая почти полгода назад увидела его в грязной робе, с кровоточащим боком и дрожащими руками, и не испугалась. Которая назвала его «дядей Стефаном» и сказала, что он не хочет быть в домике у озера. Которая играла с ним в шахматы и требовательно настаивала на реванше. — Ты права, — уголки его губ поднимаются в улыбке. — Нужно вставать. Он поднимается с кровати, умывается и переодевается в чистое — Вонг, что за заботливое создание, которого он не заслужил, — оставил на стуле свежий худи и брюки, и вместе с Морган спускает вниз. Санктум сегодня выглядит иначе. Не так, как в тот день, когда он пришел сюда после ночи в домике у озера — сломленный, злой, готовый сжечь всё на своем пути. И не так, как в те дни, когда он пил в одиночестве, глядя на Лики Смерти. Сегодня здесь пахнет едой, чувствуется веселье, и то, чего не хватало всё это время, пока Тони не было рядом. Жизнь. В каждом мгновении теперь скрывается она. На кухне настоящий балаган. Питер стоит у плиты, переворачивая вафли, и явно делает это впервые в жизни, судя по тому, как пригорела первая партия. Небула сидит за столом, крутит в руках какой-то металлический прибор и пытается объяснить Вонгу принцип его работы, но тот только качает головой и ворчит про технологии, которые никогда не заменят магию. Пеппер разливает кофе по чашкам, и на её лице — то спокойствие, которое приходит только тогда, когда самый страшный кошмар остался позади. А в центре этого хаоса — Тони. Он сидит во главе стола, в чужой футболке (кажется, Питера), с немытой головой и небритой щетиной, но улыбается так, будто выиграл главный приз. Морган тут же подлетает к нему и забирается на колени, рассказывая, как разбудила Стефана и при том жестикулируя. А Тони слушает, кивает, задаёт вопросы, и в каждом его проявлении — та самая нежность, которую Стефан видел только мельком, в те короткие мгновения, когда они оставались вдвоём. — А вот и наш герой, — Тони поднимает голову, замечает Стефана в дверях, в его невероятных глазах мерцает усмешка, от которой у Стефана всё переворачивается внутри. — Садись, пока Питер не сжег твою кухню. — Я не жгу, — возмущается Питер, но вовремя выключает плиту, потому что вафли начинают дымиться. — Ладно… может, чуть-чуть. Стефан садится за стол, принимает из рук Пеппер кружку кофе и молча наблюдает за происходящим. Это похоже на невозможно яркий сон, что он боится моргнуть, ведь так… так всё это может исчезнуть. — Дядя Стефан, — Морган сползает с колен Тони и подбегает к нему, протягивая тарелку с вафлей, украшенной ягодами и взбитыми сливками. — Это вам. Я сама сделала! Питер только помогал с плитой. — Спасибо, — Стефан принимает тарелку, и голос его подводит. — Очень красиво. — И вкусно. Я пробовала. Она убегает обратно к Тони, и Стефан остается сидеть с тарелкой в руках, пока к горлу подкатывает удушающий ком. — Ты как? — голос Тони раздаётся совсем рядом. Стефан поднимает глаза. Тони смотрит на него, и в его глазах переливается то, из-за чего сердце Стефана снова начинает бесноваться, срываясь с катушек. Он знал, что это будет именно таким, но не подозревал, что сила, с какой его приложит осознание возвращения Тони, будет настолько мощной. Она буквально размазывает всё адекватное в нем. — Нормально, — отвечает Стефан, и это почти правда. — А ты? Тони усмехается, проводит рукой по тёмным вихрам, встрёпывая их ещё больше. Этот жест такой родной, такой привычный, что Стефану одновременно хочется и смеяться, и плакать. — Живой, — тихо говорит Тони, и в этих словах скрывается слишком много всего, что Стефан понимает, пожалуй, лучше всех остальных. Он ведь тоже умирал. Тоже был в «нигде». После завтрака они остаются вдвоём — случайно или нет, но Питер уводит Морган в библиотеку, показывать голограммы, Пеппер говорит, что нужно позвонить Роуди, Небула уходит чинить что-то для своего челнока, а Вонг, бросив многозначительный взгляд на Стефана, отправляется в Камар-Тадж — проверять, как там дела без него. Стефан и Тони выходят на балкон, а город внизу — без тумана, слегка сюрреалистичный в своей обыденности. — Я думал, что если я когда-нибудь вернусь, всё будет по-другому. Что я… что я стану другим человеком. А я — тот же самый. Такой же эгоистичный, несносный, всё портящий… — Хватит, — Стефан перебивает его.и звучит намного резче, чем ему бы того хотелось. — Ты не эгоист и тем более ничего не портишь. Ты спас всех. Тони поворачивается к нему. В его глазах разливается удивление, которого Стефан совершенно не понимает. Неужели он думает, что это всё — могло бы быть и может быть из-за несносного эгоиста? — А ты спас меня. Вытащил оттуда, куда никто не полез бы. Зачем? Стефан молчит. Он смотрит на свои руки, которые постоянно дрожат, а потом поднимает на него взгляд. Нет ничего труднее, чем признаться в том, сколько всего он передумал, пока Тони не было рядом. Это было похоже на агонию при жизни, где единственная здравая мысль — это идея-фикс, сотканная из желания спасти Тони. — Ты знаешь зачем. Всегда знал. Тони смотрит на него долгим, ощупывающим взглядом. Потом делает шаг, и они оказываются так близко, что Стефан ловит губами его тёплое дыхание. — Я не знал, что ты сделаешь это. Что ты пойдёшь за мной туда, откуда не возвращаются. Что ты… — он замолкает, потому что слова заканчиваются. Стефан не выдерживает. Он делает шаг сам, сокращая расстояние, и их лбы соприкасаются — это больше, чем объятия, больше слов. Присутствие, смешанное на скрывающемся в груди необходимом жаре. — Я всегда буду идти. Куда угодно, когда угодно, — его голос снова хрипит, и та близость, по которой он мучился так долго, наконец успокаивает его разум. Делает его податливым, словно глина. Делает его всепрощающим. Тони закрывает глаза. Он обхватывает его плечи руками, и шепчет: — Знаю. Теперь наверняка знаю. Они стоят так — долго или нет, Стефан не понимает. Время перестаёт существовать для них, накрывая лишь притаившейся нежностью, требующей хоть какого-то выхода. Хоть как-то. В касании рук, в смешавшемся дыхании. В ударах сердца, что временно или нет, но могут звучать в унисон.

***

Проходит месяц. Или два. Стефан перестал считать дни, и вовсе не из-за того, что они потеряли значение, а потому, что каждый из них теперь наполнен чем-то, за что хочется как следует ухватиться. Тони не вернулся в дом у озера. Сказал, что там слишком много воспоминаний, слишком много того, что было и чего больше не вернуть. Пеппер не спорила — она сняла квартиру в Манхэттене, ближе к работе, а Морган ходит в новую школу, где никто не знает, что её отец — восставший с того света мертвец, Железный Человек. — Им не нужно знать, — сказал Тони, когда Стефан спросил. — Пусть она будет просто Морган. Не дочкой супергероя, не наследницей империи, а девочкой, у которой есть папа и мама. Стефан тогда кивнул и промолчал. Он знал, что Тони не вернулся к прежней жизни не только из-за Морган. Он сам не знал, как быть тем, кем был. И Стефан понимал это лучше, чем кто-либо. Они видятся почти каждый день. Тони приходит в Санктум — сначала под предлогом «посмотреть, как Пятница интегрируется в местную магию», потом без всякого предлога. Приходит, садится в кресло, которое Вонг теперь называет «креслом мистера Старка», и смотрит, как Стефан работает. Иногда засыпает. Иногда задаёт вопросы. Иногда молчит. Стефан привык к его присутствию. Привык к запаху кофе по утрам, который Тони научился варить в турке (да, не очень хорошо, но Стефан пьёт, потому что это делает Тони). Привык к тому, что вечером они выходят на балкон и смотрят на звезды. Привык к тому, что иногда, когда никто не видит, Тони берет его за руку, и это получается так просто, словно дыхание. В день, когда Стефану приходит письмо от Роуди, он сидит в библиотеке, разбирая старые свитки. Он едва не роняет их, читая первые строки. «Стрэндж, я был неправ. Насчет всего. Если захочешь поговорить — я в Бруклине. Если нет — я пойму». Он сжимает письмо в руках и смотрит на него так долго, что буквы начинают расплываться. — Что там? — Тони заходит в библиотеку без стука — привычка, от которой Стефан уже не пытается его отучить. — Роуди. Извиняется, — он протягивает ему письмо. Тони читает, и его лицо становится серьёзным. — Он не виноват, — говорит Тони, возвращая письмо. — Никто не виноват. Я сам сделал выбор и сделал бы точно такой же ещё раз. — Знаю, — хмыкает Стефан, припрятывая письмо в ящик стола. Внутри словно расслабляется напряжённая пружина. — Но ему нужно сказать это самому. Тони кивает, и они оба знают, что рано или поздно этот разговор состоится, пусть и не сегодня. Вечером, когда Санктум погружается в тишину, а Вонг уходит проверять защитные контуры, Тони находит Стефана в его комнате. Стефан сидит на подоконнике, смотрит на огни города, и в полумраке его лицо кажется вырезанным из камня — уставшим, но спокойным. — Помнишь, — начинает Тони, усаживаясь рядом. Их плечи соприкасаются. — Ты сказал там, в пустоте: «Пойдём домой». А я спросил, что осталось. — Помню. — Так вот, я думал об этом днями, ночами, — Тони переводит взгляд с окна на Стефана, и у Стефана в груди нарастает жгучее тепло. — И я понял, что я не знаю, что такое «дом» теперь. Тот, у озера — слишком много призраков. Башня — давно продана. Мастерская в Бруклине — это не дом, так, сарай. — И что ты хочешь сказать? — Стефан перехватывает его взгляд. Тони усмехается той усмешкой, которая ничего не значит и значит все сразу. — Хочу сказать, что, может, дом — это не место. Может, это… — он мнётся, и Стефан видит, как тяжело ему даются эти слова. — Может, это когда есть к кому возвращаться. Стефан молчит, а жгучее тепло продолжает расплываться от груди уже по всему телу. Из-за этого хочется закрыть глаза и слушать голос Тони так долго, пока тот не начнет сипеть от долгой болтовни. Совершенно неважно, что он будет говорить, Стефан хочет его слушать. — Ты вернулся. Теперь выбирай. — Выбирать? — Тони кривится. — Я никогда не умел выбирать, я хватаюсь за всё и сразу, а потом всё разваливается. — Не разваливается, Тони. — Ладно, — нехотя соглашается Тони. — Слушай, я не умею говорить, как ты. Красиво и с подтекстом, с этими твоими паузами, от которых хочется то ли в петлю, то ли в обнимку. — И не надо, — Стефан улыбается уголком рта. — Просто скажи, что хочешь. — Я хочу, чтобы у нас было время, — Тони смотрит на него и тяжело выдыхает. — Неделя, месяц, год — хрен знает. Чтобы я мог пить твой отвратительный чай, смотреть как вы с Вонгом спорите, чтобы Морган знала… что я есть, чтобы Пеппер перестала бояться за меня. Чтобы ты… — Чтобы я? — переспрашивает Стефан. — Перестал дрожать. Ну, не руками. Внутри. Стефан смотрит на свои руки. Они дрожат. Всегда. Но внутри — внутри тихо, впервые за много месяцев. — Это не от страха, так бывает, когда слишком долго чего-то ждёшь, а потом оно приходит и ты не веришь. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? Стефан подаётся ближе. В полумраке комнаты, где только огни города за окном, Тони кажется ненастоящим. Слишком живым для того, кто был мертв. — Ничего, — наконец собирается с силами Стефан. — Просто будь. Тони усмехается, качает головой. — Ты всегда говоришь слишком правильные вещи. Это бесит. — Знаю, — он улыбается уголком губ. — Это часть моей работы. Тони смеётся впервые за долгое время настоящим, громким смехом, из-за чего у Стефана перехватывает дыхание, как и всегда, когда Тони такой… живой, искренний. А потом он наклоняется, и их губы встречаются. Это не похоже на тот раз, случившийся в спешке, в темноте, когда они оба знали, что завтра может не наступить. Сейчас поцелуй медленный, осторожный, будто они боятся спугнуть то, что наконец-то стало возможным.

***

Утром, когда солнце только начинает подниматься над Манхэттеном, Стефан просыпается от того, что Тони дышит ему в затылок. — Ты спишь? — спрашивает Тони. — Уже нет, — хрипит Стефан. — И не думал, что ты будешь таким… м-м… уютным, что ли. — Отвали. — Не отвалю, — Тони утыкается носом ему в плечо. — Ты меня с того света вытащил, теперь терпи. Стефан открывает глаза. В комнате — серый рассветный свет. — Терплю, — фыркает он. — Уже четыре месяца. Тони тихо смеётся ему в плечо, а Стефан ощущает вибрацию. В дверь стучат. Три коротких удара, потом ещё два. — Дядя Стефан! Папа! — Морган звучит очень воодушевленной. — Питер приехал! Он говорит, что Небула чинит челнок и ему нужна ваша помощь, и Вонг сказал, что если вы не встанете, он… — Сделает так, что мы будем чихать три дня, знаю, — перебивает Тони, приподнимаясь. — Иду, малышка. Он сползает с кровати, натягивает футболку, которая валялась на стуле, и смотрит на Стефана. — Ну что, чародей, полетели? Стефан усаживается на кровати, трет лицо ладонями. Они всё ещё дрожат, но это уже неважно. — Полетели, — соглашается он и получает футболкой в лицо.

***

Позже, когда солнце сядет, а город зажжёт свои огни, Стефан выйдет на балкон. Тони подойдёт сзади, обнимет поперек груди, и они вместе помолчат. В глубине Санктума Вонг будет пить чай с Пеппер, обсуждая, как лучше организовать новую мастерскую. Питер будет показывать Морган, как запускать маленьких светящихся бабочек при помощи Пятницы, а Небула, которая, кажется нашла свой дом на Терре, будет сидеть на крыше и улыбаться. И это — то, что они все вместе отвоевали у пустоты и тишины. Стефану сорок с лишним лет, и он, наконец, перестал учиться быть тем, кем Тони мог бы гордиться. Потому что теперь он просто есть. И этого достаточно.