Сказ о Тумане Хибари-сан

Это выражение может показаться банальным, оно такое и есть, но Кёя еще не встречал людей, выбивающихся из этого правила: «У каждого найдутся скелеты в шкафу». И даже здесь Хибари выделялись ярче всех… Они ведь и не семья вовсе. Хибари — клан. Структурированный, надёжный, идущий единым фронтом на врагов. Только внешний мир и не враг им вовсе. Они давно подчинили его себе. Устроились в жизни, как того полагают амбиции. Враг Хибари живёт внутри. Это, наверное, какой-то ген, передающийся из поколения в поколение по родственным бракам. Ген, уничтожающий хозяина. Выжигающий его чувства и душу. Их шкаф давно вырос. Его заменило целое поместье, из которого вываливаются живые трупы. Если бы Кёю спросили: «Любит он своих родителей?» Он бы промолчал. Но где-то глубоко внутри назрел вопрос: «А что такое любовь?». В их семье нет места сентиментальности. Так учил дед. Он был суров. Он был жесток. Он не видел в отце и матери людей. Он видел клан. И когда маленький Кёя пришёл поиграть, дед дал ему тонфа и приказал нападать. В клане Хибари никто не смел перечить главе. Он понял это в тот момент, когда из носа текла кровь, на животе расползался синяк, а в конце комнаты сидели родители. Мать закрывала глаза. Отец не отводил взгляда. Оба молчали. Потому что перечить главе нельзя. И вот дед умер. Клановое поместье осталось в прошлом. Хибари отныне семья. Их ждёт новая квартира, легальный бизнес и сломанное поколение. Ничто не забыто. Родители больше не говорили о деде. Они вообще редко говорили. И эта тишина была оглушительней, чем самый громкий крик. Они кричали молча: впалыми глазами, сжатыми зубами, собранными фигурами. Но никто не обращал внимания. Казалось, мир никогда и не замечал терзаний клана Хибари. Один только Кёя смотрел и действительно видел. В новой квартире по стене расползалось семейное древо. Там были дяди, тёти, дальние родственники, но корни пустели. Хибари не забыли их. Имя главы навсегда вычеркнуто из истории клана. Кёя слышал о близнеце отца. Он сбежал. Женился по любви и спокойно живёт в соседнем городе. Кёя презирал его? Наверно, ведь Хибари не сбегают. Но в тайне от всех, где-то глубоко в душе, скрываясь под тысячью замков он растил прекрасный букет восхищения и зависти. Сколько раз он представлял себя на месте их ребёнка? Представлял, что его окружают счастливые лица, незапятнанные винной перед сыном. В их глазах не отражались призраки прошлого. Мать закрывала глаза. Отец не отводил взгляда. Оба молчали. Известие о смерти дяди доставило почти садистское удовольствие. Он встретил Кагуру разбитой, неуверенной, тихой. И Кёя успокаивался. Он был рад, что картинка идеальной семьи распалась, что он страдает не один, что ему больше не нужно завидовать. Но пропасть между ними оказалась так велика и так обманчива… Летели дни. Кагура улыбалась, разговаривала с копией своего отца, помогала тете. Она пошла в школу и завела подругу. Кагура справлялась. В отличии от него, Кёи, она взяла свою жизнь в руки, не убежала, пережила горе и с гордой спиной ступила на новый путь. В отличии от него, слабака, она не сбежала. Сидя там, в зале, после истории с лагерем, Кёя крутил единственную фотографию деда — его муки, слёзы и кровь, его главный скелет в шкафу. А потом она очень правильно оказалась в положенной месте — у основания семейного древа. Пора и ему переступить призраков прошлого. По татами прошлёпали босые ноги, скрипнула дверь. Кёя лежал поверх одеяла. Он редко укрывался. Маленькая хрупкая фигура в два шага преодолела расстояние до кровати. Матрас прогнулся под весом Кагуры. Она легла, чуть приобняв брата. И только почувствовав тепло чужого тела, Кёя наконец понял, как ему этого не хватало.

***

— Хибари Кагура, я сомневаюсь в твоём рассудке, — скучающе произнесла Ами. — Почему нет? Прошу заметить, у меня день рождение! От дяди не убудет, — отмахнулась девочка, изучая меню. — Сегодня я хочу отпраздновать так, чтобы завтра не вспомнить. Где-то за пределами караоке клуба барабанил дождь. На улицах Намимори развернулся потоп в городском масштабе, в котором клуб — ковчег, Кагура — Ной, а Ами, в таком случае, пара. Странно, что в легенде не рассказывали о твари… кхм, паре спасителя. А она, между прочим, залезла на борт вовсе не по собственному желанию. — Ты украла платёжную карту, — Ами подняла бровь. — Позаимствовала. — Завтра в школу. — Дорогая, мой ненаглядный братец её монополизировал. — Именно поэтому он убьёт тебя первой. Кагура непроизвольно потёрла недавний перелом, признавая правоту подруги. Впрочем, отступаться от идеи не собиралась. — Сейчас он наматывает сопли на тонфа. Не до меня, в общем. А потом отойдёт. Даже у преступлений есть свой срок годности. Разговор прервал официант, принявший заказ. Кагура вставила первый диск. Она решила начать с чего-то лёгкого. Задать настроение выпала честь популярной японской певички. Сначала неохотно, затем набирая обороты, Ами присоединялась к имениннице. Через некоторое время последняя скованность ушла. — А что за соки ты заказала? — уже навеселе Ами перекрикивала музыку. — Местные, милая. Пей на здоровье! К своему дню рождения Кагура готовилась. Градус вечеринки рос, а вместе с ним рос градус «специального ингредиента», который девочка подливала подруге. Она уже и сама пошатывалась, а потому решила, что подошло время к следующей заготовки. Дисковод засосал очередную подборку песен. Кагура не один день мучилась с ней. В конце концов, перевести песню с русского на японский оказалось не просто. «Стеснение пропало, градус повыше, счастье всё ближе-е-е, » — начала она. Сначала Ами не поняла. «Он в спину ей дышит и просит по-тише, тише, тише.» Но остаться в стороне не могла. Потому что не зарядиться этой энергией невозможно. Тем более, текст уже на экране. — Между первой и второй, перерывчик небольшой! — заключила Кагура и переключила песню. Однако начать им снова не позволил стук в дверь. Она едва ли помнила о втором госте, который сейчас неуверенно мялся на пороге. Ямамото Такеши варварски затащили в пещеру комнату, захлопывая дверь. На мгновение Кагуре показалось, что Такеши прекрасно понял состояние подруг. Слишком подозрительно метнулся его взгляд на стаканы. Стоило парнишке открыть рот, чтобы что-то сказать, как туда залетело заварное пирожное. Тот прожевал, прикинул сколько ещё осталось на столе и решил не вмешиваться. У девчонок праздник! Спустя песню, Ямамото вновь решил подать голос, чтобы всё-таки вразумить Кагуру и отвезти обеих домой, но здесь уже подсуетилась Ами, вовремя пододвигая тарелочку с данго. Кагура хмыкнула. Дрессировка этого индивида удавалась на удивление просто — дать понять, что про него не забыли, вовремя заткнуть, подкрепить хорошее поведение чем-то вкусным. «Я ждала тебя, так ждала! Ты был мечтою моей хрустальною,» — заливалась Ами, явно балдея от нового репертуара. «Угнала тебя, угнала! Ну и что же тут криминального!» — присоединилась именинница, краем глаза отслеживая реакцию Такеши. Его она не поила. Кагура же готовилась! Разумеется, она продумала и такой деликатный вопрос, как человек, который отведёт их домой. Бедный-бедный Такеши, он ещё не знал, что его ждёт.

***

— Мам, а когда мы будем праздновать моё день рождение? — Мы не празднуем его, милая. Кагура дёрнулась, открывая глаза. Тошнило и крутило, безумно хотелось пить, но любое движение чревато головными болями. В уголках глаз скопилась влажность. «Ну, привет, ностальгия. Угостишься душевными терзаниями? Уже полгода прошло. Давненько не захаживала. Жаль, я соскучиться не успела.» Всё же приложив усилия, Кагура перевернулась на бок. Взгляд упёрся в каштановую макушку Ами, расположившуюся на футоне. Та ещё спала и, видимо, в ближайшее время просыпать не собиралась. Подняв свою тушку с постели, девочка прошлёпала к ванной. Полопавшиеся капилляры на глазах, опухшая мордашка, размазанные по щеке слюни и сопли — красавица! А что у неё на голове? Птицы решили свить гнездо? — Не так я представляла утро в первый день моего одиннадцатилетия. А Кагура ведь добавляла буквально по капле, пипеткой да в соки. Дурной возраст. Приведя себя в порядок, девочка спустилась на кухню. Со двора доносились голоса дяди и Тсунаёши. Каким-то невообразимым образом он перенял обязанность Кусакабе приносить документацию Кёе и всё ещё остался жив. Кагура принюхалась к заварке — ромашка. Открыла дверь холодильника. Где же её любимый рассол? Нет его. Не производят. Зато есть солёные грибы. Вот из них Кагура водички отпила. Кисленько. Захватив банку с собой, девочка переместилась на веранду. Фонг, видимо, нашёл свежие уши для своих проповедей. А мальчишка, как будто, и не против. Сидит, слушает, медитирует. Сама Кагура это занятие не любила. Её экспрессивная натура превращала медитацию в пытку. — Доброе утро страждущим. — И тебе не хворать, дядя. Псевдо-ребёнок хотел было откусить грибочек прямо с рук, как тот скрылся во рту подопечной. — Моё! — На твоём месте, я был бы скромнее. Я жду оправданий за карту. А ещё благодарностей. Вчера мне пришлось уверять родителей Ами-тян, что с ней всё в порядке и она останется ночевать у нас. — У меня проблемы? — кисло выдавила девочка. — Огромные! А пока отнеси Кёи настойку с имбирём. Она на столе, — Фонг спрыгнул с веранды, снова направляясь к Тсунаёши. Уходя, Кагура ещё слышала с каким азартом псевдо-ребёнок посвящает Тсунаёши в свою секту: — Любая медитация — это потрясающая гармонизация с природой и со Вселенной, но когда рядом с вами находятся еще люди, то эффект от такой коллективной медитации становится более мощным. Время было раннее, Кёя должен спать, поэтому девочка решила не стучаться. Опустившись на кровать, она скользнула взглядом по красному румянцу, откинула мокрые от пота пряди волос, прикладываясь ко лбу поцелуем. Горячий. От этого невинного жеста, Кёя распахнул глаза. Мимолётное очарование растворилось в лучах рассветного солнца. — Я принесла лекарства. Чем ближе они становились, тем меньше требовалось слов. Хибари никогда не был поборником длинных речей, а Кагуре хватало разговоров с друзьями. Их дом — вместилище тишины. Островок молчаливого понимания. Девочка не знала — хорошо это или плохо, но стала замечать, как втягивается. Просто однажды словила себя на мысли, что, если Тсунаёши ещё раз хлопнет дверью, она кинет в него стулом. И как-то стало приятно-приятно. Потому что нечего каким-то зверькам нарушать величие безмолвного царства. — С днём рождения, — откинувшись на подушку, Кёя прикрыл глаза. Знай Кагура чуть больше, она бы поняла, что мальчишка в действительности выдавил слова. Но выдавил от чистого сердца, а теперь пытается скрыть смущение. Необъяснимый восторг заполонил сердце девочки. Из соседней комнаты послышались звуки подъёма Ами. Кагура рассмеялась, выхватывая фотоаппарат со стены, щёлкнула Кёю и пустилась наутёк, пока тот не запустил подушку.