Одиннадцатый шаг до победы

С высоты первого места — по факту десятки метров — Собин позволяет себе лишь быстрые взгляды на долю секунды вниз, выискивая среди толпы всего одного. Ничего особенного в уложенных черных волосах и таком же чернильном костюме, но все равно цепляет настолько, что сразу же находится. И еще за мгновение до того, как он оборачивается, будто ощутив взгляд, сердце Собина замирает, чтобы тут же ускорить пульс раза в два. И он почти задыхается на первом месте. Все эти камеры направлены на них; Собин уверен, операторы поймают каждый мимолетный взгляд, уловят любой намек, заснимут момент на протяжении удара сердца с двенадцати ракурсов и потом смонтируют так, что от реальности останется почти нулевой процент. В этой смеси эссенции правды не выявить, но никому, почему-то, дела нет. Да и Собину, когда Мидам к нему голову поворачивает — тоже. Меж ними все еще ряды и метры, а Собину хочется кричать и забыть обо всех их окружающих. Вот так просто забить и посвятить себя Мидаму, который так чертовски красиво закусывает губы и… И Собин, кажется, уже забыл, о чем думал только что. Возможно потому, что он все еще ощущает нежное касание рук Мидама к своим и ментально улыбается ему в лицо, пытаясь выглядеть дерзким и непринужденным. А на лице Мидама тогда проступало волнение, и эта его искренность поразила гораздо больше красоты. То есть… Вероятно, Собин фанат, который смог. Влюбился с одного шоу и вместе с ним попал на другое, и даже смог победить. Смог немного поговорить с ним, и осознать особенно четко, что экран и жизнь — это полярные вещи. Ни одна самая лучшая камера не передаст всей изящности его аккуратных черт лица; ни один микрофон не запишет этот ассоциирующийся с вельветом голос, от которого у Собина мурашки не сходят до сих пор, а кисти едва заметно дрожат; и конечно, руки Мидама в жизни теплее, чем можно было себе представить. Горячие такие, будто внутри него целое солнце, и именно из-за него он так сильно светится и слепит, заставляя глаза слезиться, когда смотришь на него; и видимо, потому Собину так жарко рядом с ним и так холодно без него. Но Мидам скользит взглядом безразличным, точно прямо говорит: тебе и надеяться не на что. Очень жаль. После конца съемок все равно подбегает к нему, когда Мидам уже снимает микрофон, немного путаясь в проводках. Тонкие черные как змейки, они овивают ему пальцы и цепляются за кольцо. Собин теряет момент помочь, тысячу раз спрашивая себя — а стоит ли. Мидам вежливо улыбается и кивает ему, но так, как кивнул бы любому другому трейни; так, словно для него Собин и интереса никакого не представляет; и конечно же, экс-вайджи, между ними сейчас даже соперничества компаний быть не может. А на что ты, собственно, надеялся, Собин? Даже будь ты тысячу раз фанатом, его это едва ли взволнует. Особенно, парень. Особенно с ощутимым и явно сторонним наблюдателем заметным крашем; буквально, Собин чувствует, насколько сильно краснеет и как отнимаются его ноги; и упасть в обморок перед Мидамом однозначно не лучшее знакомство. Но поцеловать его прямо тут, глубоко и жарко, наверное, тоже нельзя. — Ты что-то хотел? — все с той же вежливой улыбкой интересуется Мидам, расстегивая пару верхних пуговиц рубашки и оголяя чуть больше шеи; но этого достаточно, чтобы Собин сошел с ума. «Тебя я хотел и хочу» — почти срывается с губ. И придти в себя оказывается труднее, чем выступать перед сотней трейни, наставниками и одним восхитительным Ли Мидамом. — Всего лишь сказать, что ты хорошо поработал. «И ударить себя, насколько это глупо звучит» У Мидама возможно те же мысли, потому что он улыбается уголками рта (внутри Собина что-то стремительно разрастается и щекочет своими нежными лепестками); но благосклонно кивает. — Ты тоже. Мне понравилось, как ты выступал. «Мне понравилось в тебе все от голоса до движений, до твоей личности, которую я еще не рассмотрел, до твоих завораживающих своей тьмой глаз, до губ, которые хочется целовать-целовать-целовать, до мягкости кожи рук, до безупречной осанки и ауры принца, которого бы выкрасть из башни. И я готов сразиться с сотней драконов за тебя, чтобы иметь больше возможностей быть рядом и хоть бы приятелем назваться, хотя бы иметь возможность приобнимать за плечи и помогать тебе после тренировок уставшему идти до комнаты. И стирать твои слезы, если опять станет слишком тяжело. Я готов». Вдох. Выдох. Тысячи салютов в голове и вместо слов одни восхищенные вздохи. Люди такими не бывают. Но вот Ли Мидам существует. И наверное, пауза затягивается, потому что: — Что-то еще? Да нет, самый красивый человек, заслуживающий целый мир или больше. Совершенно ничего. Ничего такого, что можно сейчас озвучить и не краснеть потом за каждую реплику. Может, только: — Хотел сказать: встретимся на первом и втором месте. Впервые за сегодня Мидам Собину улыбается так широко. И, очевидно, что-то кроме его улыбки видеть не удается. В студии полумрак, но Мидам его разгоняет полностью, освещая даже самые дальние закоулки и заставляя трейни оглядываться на них. Он соткан из солнца. — Только ты займешь второе. И Собин не спорит.