Одиннадцатый шаг до победы

В самых глубоких океанах тонут самые крепко строенные корабли. И Мидам внезапно находит это больше, чем фигурой речи. Фигуры речи не обретаются в порывистом ветре, песчаных вихрях и волнах таких, что накроет и смоет, не оставив после тебя и единного воспоминания; сотрет с влажного песка следы твоих босых ног, и с чужих сердец — тоже. И противостоять этому девятибалльному шторму невозможно. Внутренне Мидам благодарен, что его касается лишь отголосок; лишь ноги терзает, шагая по выброшенным на берег осколкам стекла, мешая с соленой водой ярко-красную кровь. И не чувствует боли. В ногах, по-крайней мере. Скорее под ребрами тугим клубком, связавшим и легкие так плотно, что за каждый вдох приходится сражаться с собственным существом. Приходится шею драть пальцами, царапать, задыхаться каждую секунду и прятать пурпурные гематомы под водолазками с самым высоким горлом. И учиться отвечать на вопросы лишь ложью. Но Собин однажды дал ему урок правды; оказалось, его не так легко усвоить. Может, поэтому в тот раз он так понимающе улыбнулся — знал наперед, что обещания на мизинцах будут разорваны вспышками молний и зигзагами яркого света, делящих на мозаичные кусочки небо и душу. И буря накрывает прибрежный город, пряча солнце в плетеном мешке из чернильных туч. Ноги Мидама все еще босые, а рубашка с короткими рукавами. И неважно, что ледяные капли покрывают кожу пропорционально мурашкам, а ветер задувает не то что под тонкую ткань — он пробирается до самых костей, разъедая их и делая Мидама то ли невесомым, то ли абсолютно пустым. Пустым настолько же, насколько стал его мир, когда погасла одна из самых ярких звезд на небе, растворившись в грязном океане. С обрыва сорвалась в пучину слухов и разбилась об острые скалы равнодушия или иррациональной злобы. А Мидам знает: его никто не толкал. Сам шагнул, вероятно улыбнувшись напоследок всему миру так, как лишь он улыбаться умел: широко и счастливо, будто на душе нет ни грамма тяжести, а впереди лишь самое светлое будущее, полное душистых полевых цветов, теплых касаний и парфюмов с запахом шоколада и мяты. Он любил эти запахи. И белый костюм, в котором его хоронили, Мидам надушил ими, потому что так Собин казался чуть более жизнью наполненным, чем в день, когда они в последний раз обнялись в кровавых лучах заката; это стоило принять за знак и не отпускать его до конца, уводя прочь с берега — но Ли был слеп к знакам. Теперь — слишком поздно. Можно лишь либо пройтись по его следам до самого конца и наполнить легкие горькой водой, либо пройти за него тот путь, что он не прошел. Путь с миллиардами ксеноновых фонарей, усыпанный лепестками роз — ни разу не стеклом. Путь всеобщего признания и восхищения. Путь, для которого Собин родился, но случайно в малиновых сумерках свернул не там. И признал свою любовь к полету более сильной, чем к Мидаму. Странно, он улыбается. Стирает слезы с щек, но улыбается, потому что до сих пор на Собина злиться не удается; потому что краем глаза все еще виден его силуэт, тень на песке, протягивающая руку и берущая за руку тень Мидама. Он останавливается, и теплые ореховые тени сливаются в одну, выглядящую гораздо более правильно, чем одинокая тень Ли, слоняющаяся за ним бледным отголоском прошлого, которого не вернешь, так что отпустить лучше. Позволить океану смыть их следы, чтобы проложить новые, более глубокие и заметные. И Мидам готов пройти по той тропе дважды, чтобы одну дорожку назвать следами Собина и рассказать всему миру о его присутствии. О том, что он все еще тут и готов сиять, сиять так, как никто другой не засияет никогда. О том, что Собин вечерами пел, глядя на звезды, и пение это завораживало Ли как ничто иное. О том, что Юн Собин в жизнях миллиардов ключевая фигура, но осознали они это слишком поздно. Мидам же — вовремя. Его никто не спрашивал, но он согласен прожить жизнь за них двоих, жертвуя половиной себя, чтобы в ней сберечь этот щемящий сердце образ с рыжими прядками, самой красивой улыбкой и сильными руками, которые однажды их свели. Качается на плече черная сумка и от тяжести даже кончики пальцев немеют. Так много весит бумага, их воспоминания или правда? Так сильно мнутся всего лишь листы или окончательный вердикт на них? И в процентном соотношении, что побеждает в Мидаме сейчас: любовь к справедливости или к Собину? На листе двадцать на тридцать его фотография времен, когда он еще мог смеяться и не думал об океане. На листе двадцать на тридцать черным по белому столбы букв, устремляющиеся в бесконечность. На листе двадцать на тридцать вручную выводит Мидам «н е в и н о в е н» и расклеивает на каждом столбе; отдает в руки каждому прохожему, встречанному на пути к будущему, которое они строили для них обоих, но случайно сократили два до одного. Маленький прибрежный городок, конечно, не весь мир, но с чего-то начать нужно. Мидам касается нагрудного кармана рубашки, где спрятана фотография Собина, вырезанная из его профайла. Даже сейчас их сердца бьются в унисон. И этот ритм Ли Мидам не позволит заглушить прибою.