Одиннадцатый шаг до победы

«Не ожидал тебя тут встретить» — не отзвучало в воздухе, потому что являлось ложью. «Рад встрече» — не раздалось в ответ. Сонтэ потянулся к чужим плечам, но сразу одернул себя. Может, раньше — было можно. Сейчас табу даже на случайные невесомые касания, потому что — оба знали и чувствовали — они обжигали сильнее добела раскаленного металла. И сходящие с кожи ожоги отпечатывались на той неосязаемой материи, в которую заворачивались их чувства. А Сонтэ — тогда, потом, сейчас — хотелось их развернуть и показать Чануку, что несмотря ни на что они остались теми же. Почти нетронутыми и лишь немного надреснутыми, но все еще слишком яркими и искренними. Слишком, наверное, обременительными для них. Потому все оставалось в тайне. Им молчание заменяло половину мира; неловкую тишину они не заполняли даже шелестом одежд, не говоря уже о — а ведь раньше только так и было — смехе. Будто почувствов Сонтэ, Чанук дернулся, но не обернулся. Меж тонких пальцев зажимал стебель цветущих аметистовых колокольчиков и прятал взгляд в кажущейся бесконечной кроне дуба. Когда-то давно эту оранжерею они считали своим пристанищем. Оторванные от родной страны и дома, они друг для друга были единственными. Их язык отличался алфавитом и звучанием от местного, их имена резали им слух — не избежать косых взглядов, — а любовь казалась всем неправильной и грязной. Сонтэ целовал Чанука, спрятавшись в тени, и думал, что однажды сделает это в самый солнечный день на глазах тысяч. Пока — смелости не хватало. Они засаживали оранжерею и старались не задумываться, насколько жалкими являются в этом побеге от реальности. И уже тогда, изящными пальцами неловко ломая посаженные Сонтэ ростки Чанук давал знаки, что им не избежать глубокой трещины. Она превратилась в пропасть и сотней тысяч обломков похоронила остатки привычного мира. И расширялась до сих пор. — Не помешал? — все же пробормотал Сонтэ, не надеясь на ответ. Чанук покачал головой, все еще словно не решаясь на него посмотреть. В своей хлопковой бледно розовой рубашке он выглядел таким же нежным как майский рассвет. Его обесцвеченные пряди волос спадали на лоб волнами, и случайно Сонтэ вспомнил однажды упомянутое вскользь — они вились от влажности. И в них было потрясающе зарываться пальцами. Чанук поправил воротник и одернул рукав. Сонтэ ощутил себя смешным и нелепым в традиционном кимоно. Пытался начать все сначала без некоторых деталей в виде самой теплой на свете улыбки и пошел на фестиваль фонарей. Обещал себе до тошноты есть яблоки в карамели и ослепнуть, глядя на пламя, но дождь прошелся по всей площади города и смыл праздник, как прибой следы на песке. Но еще раньше, чем первая туча появилась близ горизонта, что-то потухло в душе Сонтэ. И свое убежище он вновь нашел там, где они все разрушили. «Неужели тебе не жаль» — едва не сорвалось с губ, но Чанук впервые поднял на него взгляд, и знакомо Сонтэ прочитал — очень жаль. Они ничего не могли поделать. Были слишком разными. Из ярких неоновых огней и безумия Сонтэ противоречил рожденному для лавандовых полей, нежнее чем шоколадка «Милка», Чануку. Они были катастрофой. Но пытались губами сгладить острые углы, чтобы потом опять набить об них синяки и взять вину на себя. Теперь Сонтэ цвел лилиями на своем кимоно и папоротниками отбрасывал тени на мелкие россыпи желтых цветков по поясу. Он все еще был клумбой, калейдоскопом, радугой; все еще слишком бросался в глаза и вызывал, наверное, раздражение. Манжеты рубашки Чанука были расшиты алыми ликорисами. Их яд оказался подкожным. Их паутинчатые лепестки осветила вспышка; Сонтэ сжался, ожидая грома, но раскатов так и не прозвучало. Лишь еще одна молния прорезала небо, точно лишним напоминанием проведя черту меж ними. Такая немая, что впору сойти за вспышку фотоаппарата; иронично, что однажды они и правда были под прицелом. А прибитые холодным дождем к стеклу цветы вишни казались кровавыми разводами. Несмотря на всю свежесть лесного воздуха, Сонтэ стало душно; дернул воротник до рваного треска и поморщился, когда Чанук снова вздрогнул, точно от выстрела меж острых лопаток. Раньше он ничего не боялся. Но яд ликорисов коснулся его сердца раньше, чем попал в расчесанные раны Сонтэ. И чья была вина тут? Их посадил не Сонтэ. Их взращивал не Чанук. Их поливал не дождь и свет им давало не солнце. Их лепестки напитывались кровью, но никто не решался узнать — чьей. Высокую цену платили все, просто не сразу замечали это. Сонтэ дотянулся до чужого худого плеча и осторожно провел пальцами. Чанук не отстранился. — Может, нам нужно поговорить. — Может. Дождь прошелестел что-то на японском, и немного выучивший язык Сонтэ разобрал «плохая идея». Но ему не были нужны советы дождя. Он нуждался в Чануке. Сегодня как никогда сильно. Потому что ровно два года назад их губы впервые соприкоснулись. Смешались клубника и шоколад; и кожа Чанука пахла чем-то цветочным и пряным. Он смеялся так, как может смеяться лишь он, и обнимал Сонтэ за талию. И шептал «навсегда». Кажется, пора ему сдержать обещание. (Или сломать Сонтэ — навсегда)