Одиннадцатый шаг до победы

Чануку хочется заткнуть его. Зажать этот громкий рот ладонями и самому закричать, лишь бы не слышать ничего; лишь бы не пропускать через себя, бессильно злясь на целый мир и в частности себя. Но он позволяет Донюну говорить. Бросаться обвинениями как камнями, забрасывать Чанука, избивать ментально — но лучше бы нормально подрались как в детстве, когда синяки сходили быстрее — оставлять кровоподтеки. И улыбается уголками губ, потому что ситуация требует игры, требует не показывать, насколько сильно можно задеть этого вечно доброго и нежного Джу Чанука. Конечно, продолжай, Донюн, ведь ты все равно — как и все, в принципе — не узнаешь о слезах в подушку, давящих спазмами горло рыданиях, немых криков, когда внутри все рвется с оглушающим треском, а утром надо выглядеть свеженьким, милым, счастливым. Каким угодно, кроме одного — искренним. Чанук подставляет грудную клетку под самурайские мечи и позволяет крошить ребра точными ударами кастетов. Заставляет даже друзей забыть, что может быть жестким и разозленным. Но Донюну сейчас так хочется напомнить. — Конечно, тебе тоже не хотелось, чтобы я прошел. Я вам обуза, лишний груз, виноват в том, что меня кто-то, черт возьми, любит! — и он почти срывается на крик, но в последний момент резко замолкает и тяжело дышит. Его взгляд пронзает Чанука озлобленностью и разгорающейся ненавистью, но трудно винить его за эти чувства — им всем давно пора выпустить пар. Ошибка Чанука лишь в том, что он делал это, забыв об обиженном маленьком Донюне с его молчаливой влюбленностью и зудящей ревностью к любому, кто коснется плеча Чанука или — это так редко и так для него плохо — озаренного улыбкой лица. Теперь поздно исправляться. Чанук целовал его в губы, но это казалось странным и дружеским, не тем жарким и романтичным, как вычитал Донюн из манхв, высмотрел из дорам, воспринял абсолютно всерьез и поверил, что все может быть просто и однозначно. Может, Чанук и правда мразь последняя. Но он имеет на это право такое же, как и другие, просто репутация благопристойности давит до внутреннего кровотечения. — Для тебя ведь лучше было бы, будь это Сонтэ или вообще Бэк Джин, да? Помог бы с танцами, а ночью подтянул вокал, как ты любишь, — Донюна разносит, это видно, Донюн как оброненный с высоты на асфальт бокал, но разбивается — далеко не к счастью. И асфальтом себя ощущает Чанук. — Да, лучше бы это был Бэк Джин. А не проблемный и капризный ребенок — ты. — Вот только я не виноват в том, что я — это я. Не он, не кто-то другой. И что люблю тебя, тоже не виноват. Синхронно — становится неуместно смешно — они поджимают губы. Донюн трет ободранные костяшки и отводит взгляд, но Чанук смотрит прямо и ловит его, не желая отвернуться. Никто не виноват, конечно, но бессонные ночи сказываются большим, чем кругами под глазами и усталостью. И точно так же Чанук не виноват, что любит — не Донюна. Конечно, до чертового выживания, стершего старую дружбу, он был очень хорошим и ласковым, маленьким котенком, которого всегда хотелось прижать к себе и чесать за ушком. Но котята не сравнятся с заботливыми парнями старше, где ластиться хотелось самому и мурчать под крепкими ладонями. Поймет ли это Донюн? Все ощущается слишком бесполезным, слишком утомительным и угнетающим. И покрываясь ледяной коркой как прячась за очередной маской, Чанук не скрывает холода в голосе и не пытается жалеть: — Из-за тебя мне нужно продолжить менять хореографию под твою партию, но именно от этого ты меня отвлекаешь. Как думаешь, кому из нас хуже? Донюн вздрагивает как от пощечины. — Хочешь сказать, что тебе? Но Чанук не хочет сказать — ничего. Только спать.