Зови меня моим именем

      Образы прошлого исчезают, а он все еще держит ладонь Брока в руке. Смотрит на обгоревшую кожу, проводит пальцами по шрамам и думает о том, какие из этих ожогов Брок получил тогда, а какие позже, во время «Озарения». Сопротивляясь этой нежности, Брок убирает руку и встает с пола. Выключает свет, хочет лечь в кровать, но в последний момент меняет решение. Берет из сумки сигареты и ищет зажигалку, забыв, что положил ее в карман.       Он подходит к Броку со спины и достает зажигалку из его джинсов. От предложенной сигареты отказывается, курить больше не хочется. Видимо, эта привычка все-таки осталась где-то в сороковых годах.       Брок курит у окна, а он просто стоит рядом. Тишина между ними звенит: кто-то должен что-то сказать, но нужные слова не приходят в голову. Он кладет живую ладонь Броку на спину, чувствуя, как напрягаются мускулы, будто прикосновение неприятно.       – Прости, – шепчет он, но не знает, за что конкретно просит прощения. Просто хочет нарушить тишину, начать говорить. Брок на него не смотрит и отвечает глухо:       – Я все простил.       И даже не старается, чтобы это было похоже на правду.       – Актер из тебя по-прежнему так себе.       Брок вздрагивает, будто от удара током, и сбрасывает его руку.       – Ты вспомнил то, что хотел, – я рад. Не заставляй и меня вспоминать.       Брок злится, но процесс запущен, воспоминания затягивают: его взгляд устремляется в одну точку, реальность расплывается, а тлеющая в руке сигарета догорает и обжигает пальцы. Брок чертыхается и тушит ее о подоконник. Вдавливает окурок с каким-то маниакальным упорством. Вдруг замирает и усмехается своим мыслям:       – Все же меня восхищает Александр Пирс. Правда. Без иронии. Человек был исключительным профессионалом в своем деле.       Брок говорит это в каком-то нервном веселье, будто в бреду. Хочется помахать ладонью у него перед глазами и сказать, что все закончилось, Пирса больше нет. Но пока Брок настроен говорить, прерывать его нельзя, пусть говорит.       – Пирс давно догадывался обо всем. Сначала вроде как мои особые отношения с Зимним Солдатом не вредили общему делу. Наоборот, в отличие от своих предшественников, я первоклассно справлялся, – не просто не боялся Зимнего Солдата, я научился им управлять. Высший пилотаж. Я был до одури горд собой, хвастался всем и каждому, как я выдрессировал себе послушного песика из смертоносного оружия ГИДРЫ. Блять… Знал бы я тогда, чем все это закончится.       Брок замолкает и растирает шею, будто до сих пор чувствует фантомную боль от сжимающихся у горла металлических пальцев.       – В общем, я даже не знаю, как это началось. С чего вдруг это началось. Пирс изначально мне сказал, что твоя личность полностью стерта, но следует избегать триггеров. Уже несостыковка, да? Значит, не так уж все и стерто. Но я тогда не размышлял над этим, я был уверен, что Джеймс Бьюкенен Барнс исчез полностью, точка. А ты просто тупая машина для убийств, которая подчиняется приказам и все. Ну запчасти у тебя от этого Барнса – какое это имеет значение, я и не знал его. И я воспринимал тебя как неодушевленного киборга без собственной воли, пока не стал замечать вдруг, что ты ведешь себя, как человек, и у тебя есть не просто собственная воля, но и характер. Весьма паршивый при этом. У тебя были проблемы с реакцией, с социальным взаимодействием, но ты мыслил и чувствовал, просто не знал, как это выразить и позволено ли тебе что-то выражать вне рамок приказа. Но это все было настолько неуловимо… Я и сам сомневался, не придумал ли я себе воображаемого друга в твоем лице. Привязан ли ты ко мне в рамках общей установки Пирса слушаться моих команд или же привязан просто так. И можешь ли ты вообще испытывать какие-то сложные чувства вроде человеческой привязанности?       Брок поднимает голову и смотрит прямо на него.       – Ты сейчас вменяешь мне в вину, что я обещал тебя вытащить. Да, обещал. Но когда я это говорил, я не был даже уверен, что ты меня слышишь, что ты понимаешь, о чем вообще идет речь. Ты отвечал, но… может, и ответы были заложены программой? Установка соглашаться с любым бредом, который несет командир? Откуда мне было знать? Я ничего не понимал, меня бросало из стороны в сторону – иногда ты смотрел на меня так, как может смотреть только человек, машина не способна. А иногда, наоборот. Ничего человеческого я найти не мог, как ни пытался. И знаешь, твоему Роджерсу было проще, чем мне. Он знал тебя только Баки Барнсом и не мог воспринимать иначе. Он всегда видел в тебе этого Баки, только Баки. А мне каждый раз приходилось искать человека внутри киборга со стеклянным взглядом. Каждый гребанный раз. Я гадал, вспомнишь ли ты меня после очередного обнуления. И насколько быстро. А если Пирс все-таки узнает, то вспомнишь ли, кто я, когда он прикажет меня убить? А я был уверен, что он расправится со мной именно таким способом. Твоими руками. И все мне было интересно, вспомнишь ты меня до того, как прикончишь, или уже после?       Брок усмехается и отворачивается снова. Достает еще одну сигарету. Зажечь ее получается не с первого раза, руки не слушаются, огонек зажигалки гаснет. Но он все же закуривает и продолжает смотреть куда-то вдаль, в темноту, сквозь сигаретный дым.       – Пирс давно все понял. Задолго до этой моей выходки. Я чувствовал, что он знает – может, по камерам что-то увидел, может, попросил у тебя полный отчет или кто-то из персонала сболтнул лишнего. Пирс в целом относился ко мне неплохо, я был ценным винтиком в его системе. И он предупреждал меня неоднократно, в открытую на разговор не вызывал, но постоянно подчеркивал, что ты – оружие, что ты не можешь думать, не можешь чувствовать и относиться к тебе следует соответствующим образом. Но я откровенно выходил из-под контроля. Излишне страховал тебя в поле в ущерб эффективности миссий. Устраивал отвратительные разборки с медиками, когда мне казалось, что они плохо выполняют свою работу. Возился с тобой чрезмерно, – и мое особое отношение к Солдату становилось очевидным медикам, техникам, прочему сброду, который не должен был знать. И Пирс вынужден был что-то с этим делать. Может, поэтому он и заставлял меня присутствовать на всех этих тестах, на всех обнулениях, участвовать в этом, применять силу, опускать чертов рычаг чертового блендера, чтобы рано или поздно я либо действительно перестал видеть в тебе человека, либо просто сорвался и выдал себя. И я сорвался. Увидел, как ты шепчешь мое имя, и просто как помутнение рассудка… Я ведь и не ждал, что смогу его обмануть, просто меня занесло...       Брок останавливается и молчит достаточно долго. Будто заново прокручивает в голове те события. Анализирует спустя долгие месяцы.       – В итоге это, конечно, был момент моего триумфа. Видел бы ты пирсову рожу, когда я уходил. С обожженной до мяса рукой именно я тогда был победителем, а он проигравшим. Зимний Солдат сделал попытку ослушаться прямого приказа хендлера. И Пирс не был к такому готов. Для него это стало не меньшим шоком, чем для меня. Да, очень много факторов сыграло мне на руку – ты долго находился вне криокамеры, обнуление было давно, ты прекрасно меня помнил, – но все равно это было поразительно. Я, когда протягивал тебе руку, не рассчитывал на нечто подобное. Я вообще ни на что не рассчитывал. Жил с мыслью, что при соответствующем приказе хендлера ты мои кишки на кулак намотаешь за секунду. А тут такое… Но Пирс быстро спустил меня с небес на землю. И падение было очень жестким. После возвращения из Калькутты я был вызван к нему. Пирс принял отчет о миссии, все стандартно, а затем спросил, соскучился ли я по Зимнему Солдату. С такой мерзкой холодной издевкой, как он умел. Мой ответ даже не требовался, мы вместе прошли в один из нижних ярусов с тренировочными залами. Ярус был пуст, всех оттуда убрали. Я, пока шел по коридорам, уже успел попрощаться с жизнью. Этот сценарий я много раз прокручивал в своей голове. Ты был там, смотрел сквозь меня пустым стеклянным взглядом, и совершенно меня не узнавал. Честно, – я думал, что это конец. Все закончится так, как и должно было. Но Пирс сохранил мне жизнь. Я потом долго размышлял над причинами – благо было достаточно времени в больничной койке подумать об этом. Видимо, меня во многом спасло то, что до «Озарения» оставались считанные месяцы, а я был плотно вовлечен в подготовку. Запуск геликерриеров – вот, что интересовало Пирса в первую очередь, и накладки ему были не нужны. Мое исчезновение создало бы ненужную шумиху, вызвало бы подозрения не только в ГИДРЕ, но и в ЩИТЕ. На тот момент Рождерс меня уже хорошо знал, Фьюри, Вдова… Убрать меня значило свести на нет годы подпольной работы, отложить запуск геликерриеров на неопределенный срок. Потом чисто технические неудобства: пришлось бы расформировать СТРАЙК, искать нового командира ударной группы, который среди прочего смог бы работать с Зимним Солдатом. И все это надо было делать очень быстро. Поэтому Пирс выбрал иное, более изящное решение проблемы. Просто доходчиво объяснил мне, что я идиот, вбивший себе в голову, что у меня с Зимним Солдатом какая-то особая, блять, связь. Ни хуя подобного.       Брок замолкает. Выбрасывает недокуренную сигарету, вертит в руках зажигалку и смотрит на то появляющееся, то гаснущее пламя.       – Знаешь, проблема в том, что во мне, видимо, все-таки жила эта призрачная абсолютно безумная уверенность, что в самый последний момент ты вспомнишь меня. Даже сквозь коды вспомнишь меня. Ты же вспоминал меня после обнулений. И я не верил Пирсу и считал, что уничтожить полностью твое сознание невозможно – тот эпизод с рукопожатием это подтвердил. Но прав в итоге все равно оказался Пирс. Ты бил меня по его команде. И не помнил совершенно. И никакие чертовы триггеры не работали. Пирс дошел до того, что приказал Солдату меня поцеловать, – такая вишенка на торте моего унижения. Потрясающая мерзость. В ту секунду я искренне боялся, что он пойдет и дальше: заставит тебя меня трахнуть, но к счастью, обошлось. Пирс просто лишний раз напомнил мне: знать свое место. Не забывать, чьим приказам на самом деле подчиняется Зимний Солдат. И да, Пирс мне наглядно продемонстрировал, каким самонадеянным идиотом я был все это время. На что я, блять, рассчитывал? До тебя было не достучаться, и это было самое страшное. Боль – дело десятое. Унижение – да и черт с ним. Смерть – да, неприятно, но я на каждой миссии тогда, считай, ходил по краю. А вот этот стеклянный взгляд, застывшая маска вместо лица – я так и не смог докричаться до человека внутри. Вот это страшно. Вот это меня сломало. Я звал тебя по имени. Разговаривал с тобой. Умолял остановиться. Вспомнить. Но нет. Ничего не осталось. Только коды. Только Зимний Солдат. И ты остановился, только когда остановил тебя Пирс. Ты бы убил меня, если бы таков был приказ. И не вспомнил бы. Вообще не вспомнил. С осознанием этого я был готов умереть, но вот продолжать жить оказался не готов. Пирс добился своего. Я перестал видеть в тебе человека. Или просто боялся еще раз увидеть. Не знаю. Может, мне нужно было время, чтобы как-то это принять, но времени не было. Шла подготовка к «Озарению», и события развивались слишком быстро.       Брок убирает зажигалку в карман. Он закончил говорить, и его рассказ стал страшным шокирующим откровением. У Брока оказался свой собственный круг в этом аду, – и понимание этого приходит только сейчас.       – Зря ты не рассказал мне раньше…       Обнять себя Брок не дает. Воспоминания разбередили старые раны, обиды чувствуются острее. Брок снова отдаляется, закрывается в себе, уходит вглубь комнаты и говорит из темноты:       – Я хотел, чтобы ты вспомнил сам. Если бы ты был моим Джеймсом, ты бы вспомнил сам. Но ты после обнулений помнил больше, чем сейчас. Зато, небось, в мельчайших подробностях можешь рассказать про чертов Бруклин и солдатские будни в сороковые, правда?       Обвинение несправедливое, и он срывается в отместку:       – Конечно! Потому что Стив сидел со мной часами и по крупицам помогал восстановить эти воспоминания! А из тебя мне пришлось выбивать все силой!       Ответ предсказуем. Как и этот мерзкий смех, как и каждая чертова интонация, – одно и то же на протяжении всего этого времени. Брок повторяет одно и то же:       – Ну, извини, я не Стив.       Это невыносимо.       – Да почему ты все время сравниваешь себя с ним?!       Он кричит в темноту, в ответ все та же усмешка.       – Действительно. Какие уж тут сравнения. Все и так очевидно.       Брок вдруг с поразительной точностью воспроизводит аудиогид из музея Капитана Америки:       – «Лучшие друзья с самого детства – Баки Барнс и Стивен Роджерс – были неразлучны, как на школьном дворе, так и на поле боя».       Вся злость рассеивается в момент.       – И сколько раз ты туда ходил?       – Много. Единственная возможность увидеть тебя – пусть и в виде голограммы. Хотя, собственно, что изменилось? Ты и сейчас для меня все та же голограмма.       – Подойди ко мне.       Странно, но Брок подчиняется. У окна в предрассветных сумерках его лицо хорошо различимо, усталое и осунувшееся, все в шрамах и следах от ожогов. Кончиками пальцев он дотрагивается до его щеки, – Брок не отстраняется, только закрывает глаза, будто прикосновение причиняет ему боль.       – Брок, я действительно многое забыл. В этом ты прав. Даже сейчас после твоего рассказа пробелов все равно очень много. Моя память вся перекроена обнулениями, приказами, ложными внушениями, – я вряд ли смогу когда-нибудь восстановить свои воспоминания полностью. Самостоятельно точно не смогу. События, хронология – все нарушено, все потеряно. Но что я отчетливо помню, Брок, – это мои чувства к тебе. Я тебя помню отчетливо. Приходя в себя после обнулений, я искал глазами твое лицо. Может, имя не сразу вспоминал. Может, причины, по которым ты мне так нужен, вспоминал не сразу. Но я знал, что ты должен быть здесь, рядом, и я должен в этом убедиться. Должен тебя найти.       Он кладет руки ему на плечи. Спохватывается в последний момент и бионическую руку опускает. Брок не отстраняется, но его лицо кривится болезненно, он отворачивается, не хочет смотреть в глаза. Плевать. Он прижимается лбом к его лбу, будто так может заставить проникнуть в свои мысли, заставить поверить.       – Брок, ты был для меня всем чертовым миром. Я, блять, радовался, получая повреждения – потому что это значило, что ты придешь ко мне потом, когда все уйдут. Я подчинялся тебе не в рамках общей установки. Вспомни, что было с твоими предшественниками. А с тобой другая история. Я хотел заслужить твое одобрение, твою похвалу. Ты один был мне важен. Больше никто. Пирс управлял мной благодаря кодам, а тебе я хотел подчиняться, хотел находиться рядом, защищать тебя на миссиях, я был готов за тебя умереть, хотя такой установки мне не давали. Ты просто был единственным, что вообще имело значение в этой пустоте. Я свою жизнь измерял тобой, твоими приходами. Ты был самым большим чувством, которое я вообще мог испытывать в том состоянии.       Брок выдыхает и нехотя пытается отстраниться, но он не дает. А Брок не так уж и пытается, но что-то все равно его гложет.       – Что ты не можешь простить мне? Что я тебя не вспомнил? Но ты ведь не хуже меня понимаешь действие кодов: Зимний Солдат не мог им сопротивляться. При прямом приказе, сразу после обнуления вспомнить что-то – это невозможно, это сродни какому-то чуду.       Брок сбрасывает его руку и наконец смотрит в глаза.       – И, тем не менее, чудо произошло, не правда ли? «Человек на мосту». Чем тебе не чудо?       И он наконец понимает. В одну секунду. В мозгу будто щелкает спусковой крючок. Вот она причина. Ответ на все вопросы. «Человек на мосту». Стив, которого он вспомнил. Сквозь сотни обнулений. Спустя семьдесят лет.       – Я не был под прямым действием кода, когда его увидел, – бормочет он в оправдание. Но это не то, он понимает, он знает, что Брок ему скажет в ответ, – «Озарение». Он вспомнил Стива во время «Озарения», и именно это Брок не может ему простить. Поэтому он и Баки Барнс. Поэтому Брок и ждет, что он должен уйти, как только увидит Стива. Так же, как он это сделал тогда. В Стиве Брок видит триггер. Сильнейший триггер, который сработал.       – Ты вспомнил его сразу после обнуления. После стольких лет вспомнил. Вспомнил в ходе миссии. При прямой команде уничтожить. Ты провалил задание, нарушил приказ, данный под действием кода. Ради него. Ты вспомнил его. Вытащил его. Не дал ему сдохнуть. Хотя должен был убить. Тебе дали приказ убить. Прямой приказ. Убить его, – повторяет Брок, зацикливаясь на этой фразе. – Но его ты вспомнил. При прочих равных. Его ты вспомнил.       Это просто невыносимо. И вроде бы Брок прав, но вся его чертова логика построена на выборе Зимнего Солдата, сознание которого никакой логике не подчинялось. И в отчаянии он срывается на крик:       – Да что ты хочешь от меня! Стив мой лучший друг!       – Так и вали к своему лучшему другу! Зачем тогда ты вернулся? Я ведь почти смирился с тем, что потерял тебя навсегда! Нет, не тебя… Ты не он! Ты, как та чертова голограмма в том чертовом музее, на которую я пялился часами! Но ты не он!       Брок бьет кулаком в стену и рычит от бессилия. Затем смеется. Снова бьет в стену кулаком и устало припадает к ней головой. И еще один удар. И еще одна усмешка. И вздох отчаяния.       – Знаешь, после «Озарения» я вдруг понял одну вещь. Никакого Джеймса никогда и не было. Это просто моя тупая иллюзия. Был Зимний Солдат, подчинявшийся приказам Пирса, и Баки Барнс, который просто еще не вспомнил своего обожаемого Стива Роджерса. И за неимением иных перспектив был со мной.       И наконец он в полной мере понимает, кто такой этот Джеймс и что это имя значит для Брока. Априори он всегда делил себя надвое: считал, что есть он, Джеймс Бьюкенен Барнс, или Баки, как звал его Стив, а есть Зимний Солдат, – вот они две составляющие его личности. Так считали все. Но для Брока всё оказалось несколько сложнее: он придумал себе Джеймса. И возможно, именно Брок оказался прав. Потому что, несмотря на все старания, Баки Барнсом он так и не стал, он им себя не ощущал. Поэтому и не смог вернуться к Стиву, быть с ним, стать прежним… Баки Барнс действительно умер тогда, в сорок четвертом. А он сейчас именно тот Джеймс, которого ищет в нем Брок, но почему-то Брок упорно отказывается в это верить.       – Господи, что за дерьмо у тебя в голове? Я, блять, с тобой, Брок! С тобой! Не со Стивом! Что тебе еще нужно?! Какие еще доказательства?!       – От тебя, Баки Барнс, мне ничего не нужно.       Это прозвище приводит в состояние бешенства. Он дергает Брока к себе, оттягивает голову за волосы и заставляет смотреть в глаза.       – Заканчивай эту комедию и называй меня моим именем!       Он уже практически себя не контролирует, а Брок растягивает губы в этой мерзкой ухмылке, и соблазн вмазать ему со всей силы очень велик. Останавливает только то, что живая рука уже занята, а бить бионической он не станет.       – Брок, я жду. Давай. Кто я?       Конечно, ничего он не добьется. Брок упрямый, как черт. Продолжает скалиться и отвечает:       – Пошел на хуй, Баки Барнс.       – Как скажешь.       Он его отпускает. Слишком легко, и Брок, конечно, подозревает, что это еще не конец. Но он на Брока уже не смотрит. Берет оставленный на столе бинт и начинает заматывать протез.       – Не стоит утруждаться, я просто лягу с другой стороны.       – Сверху или снизу?       До Брока доходит.       – Нет, мы не будем сейчас трахаться. Даже не мечтай. Я намерен поспать хотя бы оставшиеся пару часов.       – Днем отоспишься, – он хватается зубами за край бинта и затягивает узел. Выглядит вполне надежно. – Куда нам спешить? Боишься встретиться со Стивом? Ничего, я возьму удар на себя. Не переживай.       Закончив с бинтами, он надевает кожаную перчатку и аккуратно расправляет ее вдоль металлических пальцев.       – Я устал и хочу спать, – произнесено без особой надежды на успех.       – Все нормально, Брок. От тебя ничего и не требуется. Только кричать мое имя. Думаю, ты справишься.       Он смотрит Броку в глаза. Поцеловать его хочется до безумия. Но он сдерживается. Не сейчас, не сегодня. Пусть пройдет время. Он невероятно зол, но это запрещенный прием. Он заставит Брока назвать это чертово имя другим способом.       – Иди сюда.       И вроде бы Брок пытается его оттолкнуть, упирается ладонью в грудную клетку, но не может удержаться: скользит по коже, перемещает руку выше. Царапает шею короткими ногтями, обхватывает лицо, большим пальцем очерчивает его рот. Смотрит заворожено.       – Отсоси мне.       Голос Брока севший и хриплый. И хочется в ту же секунду опуститься на колени и сделать это для него. Но он сдерживается.       – Попроси хорошо.       Брок оказывается на удивление сговорчивым. Выдыхает «пожалуйста», но ему нужно не это.       – Назови мое имя, Брок.       – Блять, ты издеваешься.       – Именно. Если ты хочешь о чем-то меня попросить, проси по имени.       Брок уже открывает рот, чтобы назвать его Баки Барнсом, но он вовремя зажимает ему челюсть и продолжает незаконченную мысль:       – А если ты назовешь не то имя, я оторву тебе яйца.       Брок хохочет ему в ладонь. Получая возможность говорить, самодовольно резюмирует:       – А если я вообще никакое имя не назову, то смогу спокойно поспать? Сделка в целом меня устраивает.       – Отлично.       Он убирает руки за спину и отходит на шаг, всем своим видом демонстрируя, что ничего ему больше не нужно. Брок выглядит разочарованным ровно секунду. Затем натягивает свою обычную самодовольную усмешку и идет к кровати, попутно расстегивая джинсы. Член у него стоит колом, но победа в этом идиотском споре, конечно, важнее. Взвешивая все «за» и «против», он решает, что для него, наоборот, важнее все же трахнуть Брока. У них наконец есть смазка, одна большая кровать – так какого черта?       – Да, с выдержкой у тебя всегда были проблемы, – усмехается Брок, когда он садится на пол между его разведенных коленей. Стягивает до конца чертовы джинсы, обнажает бедра и трется щекой о его член. Легко касается нежной кожи, проводит языком вдоль выступающих вен, одними губами обхватывает головку, неторопливо сосет, не опускаясь ниже. И, конечно, Броку этого мало, он дергает бедрами, давит ладонью на затылок, но так не пойдет – он тут же отстраняется.       – Выдержка, Брок.       С разочарованным рычанием Брок падет спиной на матрас.       – Мудак.       – Достаточно просто назвать мое имя.       – Иди на хуй.       – Всему свое время, командир.       Он получает удар пяткой по спине и продолжает делать все утрированно медленно. Брок поразительно охотно принимает правила игры: неторопливо проводит ладонью по его плечам, массирует шею и упрямо демонстрирует, что его все устраивает. А он, пытаясь помучить Брока, только мучает сам себя и злится еще больше.       Упрямый ублюдок.       С этой мыслью он намертво фиксирует его бедра локтями и заглатывает член – насколько получается. Приходится помогать себе рукой, дрочить у основания. Брок победно хохочет и захлебывается собственным смехом, переходящим в стон. Вжимается коленями ему в ребра, дергает за волосы, сам задает ритм и заставляет двигаться еще быстрее. Брок ошибочно думает, что теперь контролирует положение – как бы не так. Не прекращая отсасывать ему, он вводит пальцы, сразу два. Со смазкой тело поддается легко, – и Брок реагирует мгновенно, с такой силой сжимает коленями его ребра, что, кажется, сейчас сломает. Выгибается всем телом, пытаясь то ли избежать чрезмерной интенсивности этих ощущений, то ли, наоборот, усилить, еще глубже насаживаясь на его пальцы. Стонет нечто нечленораздельное, но наконец слова становятся различимы:       – Хватит. Стоп. Я сейчас кончу. Остановись, блять.       Брок тянет его к себе, на кровать. Целует лицо, слизывает слюну, размазанную по подбородку, больно кусается и тут же зализывает укусы. Шепчет «мой хороший», что-то еще похожее, но по имени по-прежнему не называет. Специально. С ухмылкой делает это специально, зная, что он ждет.       Упираясь коленом в матрас, не без борьбы он заставляет Брока перевернуться на живот и в раздражении отвешивает ему смачный шлепок по заднице. Это вызывает лишь очередной приступ злорадного хохота.       – Выдержка, блять, солдат. Где твоя выдержка?       Брок дергается, пытается сбросить его, но он намертво фиксирует его руки бионическим протезом. Прислушивается к реакции, прекращает борьбу, готовый отпустить. Но Брок расслабляется под ним и больше не пытается освободиться. Наоборот, нетерпеливо выгибается в пояснице и трется бедром о его член.       – Выдержка, Брок.       – Тебе ее не хватит, – находясь в самой тактически невыгодной позиции, Брок продолжает провоцировать.       – Ладно, давай уже. Трахни меня. Ты не сможешь этого не сделать.       Раздвигает бедра шире, чуть ли не насаживается на его член и это сводит с ума.       – Попроси хорошо.       Ехидное «пожалуйста» переходит в стон. Брок дергается, когда он вновь просовывает внутрь пальцы. Растягивает его, намеренно медленно, намеренно неглубоко. Чтобы не хватало и хотелось больше. Брок шипит, сыплет ругательствами, но уступать не собирается.       – Еще не созрел для просьбы?       Ребром ладони, скользкой от смазки, проводит между его ягодиц. Потом вообще о нем как бы забывает и дрочит себе освободившейся рукой.       Брок ерзает в нетерпеливом ожидании, но стоически молчит.       – Все еще нет?       – Ты сорвешься первым.       И, наверное, Брок внутренне торжествует, когда он меняет положение, наваливается сверху, готовый войти. Но все не так просто. Он разводит его ягодицы, но не толкается внутрь, скользит между. Ощущения спорные, но лучше, чем ничего.       – Блять. Сука, ты издеваешься, – Брок то ли злится, то ли ржет. Перебирает все известные ему матерные слова и как только его не называет, но только не по имени.       – Не знаю, как тебе, но мне охуительно.       Это, конечно, неправда. Да, из них двоих он в однозначном выигрыше, но все равно до скрипа в зубах хочется потрахаться уже нормально, войти, резко, одним толчком, до основания. Чувствовать, как открывается его тело, погружаться в это обволакивающее тепло. От одних этих мыслей он почти кончает.       – Брок, у тебя осталось критически мало времени на раздумья. Давай. Попроси меня хорошо. Назови мое имя.       Конечно, Брок этого не делает. Дергается. Пытается освободиться. Потереться членом о матрас. Извивается, как кобра. Лишь бы только не называть это чертово имя. И стоит признать, что Брок победил. Потому что он уже продолжать это самоистязание не намерен. Рычит в отчаянии:       – Господи, какой же ты упрямый мудак!       И отпускает его. Брок тут же переворачивается к нему лицом, довольный и ухмыляющийся.       – Я же сказал, ты не сможешь.       Взгляд затуманивается, улыбка становится смазанной. Брок обхватывает его ногами и тянет на себя. Впивается пальцами в плечи, просовывает ладонь сквозь бинты, добираясь до металла. Сенсоры реагируют на пульс, он ощущает Брока будто каждым атомом в своем теле, каждой мельчайшей частицей, – его шрамы, его кожу, запах, улыбку, этот торжествующий смех сквозь стоны. Брок прижимается к нему весь, и наконец он толкается внутрь. Медленно, растягивая удовольствие. Брок стонет ему в живое плечо, кусается, царапает спину, откидывается назад, подставляя шею. И это какое-то невероятное блаженство. Медленно погружаться в его тело и смотреть в его лицо. Смотреть, как он кусает губы, зажмуривается и затем резко распахивает глаза. То стонет, то смеется.       И наконец называет его имя. Все-таки называет, черт возьми.       – Еще раз. Повтори еще раз.       Брок повторяет. С каждым толчком. Повторяет. Потом сбивается с ритма и шепчет невпопад. Перемежая со стонами. А дальше уже не разобрать.       Оргазм настолько яркий, что звенит в ушах. Он падает на Брока без сил, они оба потные, грязные и липкие, но он не может отпустить его, прекратить прижиматься к его телу, вдыхать его запах, слушать его дыхание. Брок гладит его по спине, движения становятся все более медленными и ленивыми, – он засыпает.       Аккуратно приподнимаясь на локтях, он смотрит Броку в лицо. Глаза закрыты, мышцы расслаблены, чуть подрагивают ресницы. Чувствуя его взгляд, Брок приоткрывает один глаз и сонно бормочет:       – Ну что еще ты хочешь?       – Поцелуешь меня?       Брок усмехается, запускает пальцы в его волосы и тянет к себе.       Никогда Брок не был нежен, привык быть жестким и несдержанным, но сейчас все совершенно по-другому. Медленно, осторожно, очень мягко он касается его губ. Не спешит. Целует неторопливо, как-то до невозможности трепетно, трогательно до дрожи. Делает этот поцелуй максимально не похожим на тот, из прошлого. Чтобы прошлое наконец осталось позади.