Fate/Second Magus Killer

Омар Мохаммед ибн Харас судорожно хрипел от боли на своём ложе. Он чувствовал, как невидимые молоты отбивают глухой ритм в его висках, чувствовал невыносимое жжение в глубине живота, чувствовал, как его внутренности гниют заживо, словно его тело пожирает само себя… В полумраке его покоев плясали тени, отбрасываемые тусклой масляной лампадой, и сквозь пелену каждая такая тень казалась ему исчадием ада, пришедшим по его душу. Капли пота струились по лицу, смешиваясь со слезами боли, которые он уже не мог сдерживать. Омар задыхался. Его губы дрожали в неловких попытках вдохнуть немного холодного воздуха ночи, но в легких этот холод оборачивался обжигающим пламенем. Минуты тянулись томительно долго, а вчерашний день казался воспоминанием о далёком прошлом. Ещё недавно он, главный поставщик девушек в гаремы султана, многих эмиров и шейхов, человек, к услугам которого были самые чарующие прелестницы со всех концов мира. Перед его богатством склоняли головы даже во дворце Мелик-шаха, именуя его не иначе как Король-купец… этот всесильный человек теперь бессильно лежал на своём ложе, угасая подобно цветку в пустыне. Он не понимал, как это могло произойти. Его дегустаторы и личный врач пробовали каждое блюдо, что попадало на его стол, он заставлял случайных слуг пробовать разные части блюд и отпивать из его чаши, но все они были здоровы. Да, порой возникали легкие недомогания, но они проходили буквально на следующий день, позволяя вернуться к своим обязанностям. И всё же… Он помнил день, который стал для него первым порогом этого личного ада. Тогда он устроил пир для своих ближайших соратников, пожертвовавших щедрые средства для борьбы с латинянами, что надвигались с запада. Он помнил, как они смеялись, упиваясь вином и произнося тосты за здравие щедрого хозяина и их скорую победу над неверными. Пышные столы ломились от яств: жареные барашки, усыпанные финиками и орехами, золотистый плов с шафраном, сочные фрукты, привезенные с разных концов исламского мира, и сладкие пирожные, источающие аромат мёда и роз. Музыка ласкала слух, а танцовщицы в шёлковых, невесомых нарядах грациозно двигались под ритмы барабанов и лютни. Казалось, ничто не предвещает беды… Проснувшись, он ощутил сильное недомогание, тяжесть в конечностях и общий упадок сил, но в его солидном возрасте, да ещё и после таких обильных увеселений это не вызвало никаких опасений. Они возникли на следующий день, когда Омар начал ощущать острые колющие боли в желудке и паху. Он никак не мог облегчиться, как бы ни старался. Его мучала жажда и мигрени. После долгого осмотра лекарь напоил его каким-то настоем и сообщил, что необходимо сделать кровопускание, но опасавшийся таких процедур Король-купец раздраженно отказался… о чем пожалел уже на следующий день. Его нещадно рвало, а дыхание казалось ему самому столь зловонным, словно он всю ночь пожирал конское дерьмо. Боль и мигрени становились просто невыносимыми, а маковое молоко давало лишь временное успокоение. Его живот вздулся, из-за чего он не мог даже самостоятельно перевернуться набок. Он умолял привести лекаря, но тот лишь развёл руками, заявив, что время упущено и теперь на всё воля Аллаха. Последнее явно было сказано для утешения, ибо вид больного не оставлял никаких сомнений в его скорой кончине: кожа его приобрела землистый оттенок, глаза запали, а дыхание стало хриплым и прерывистым. С каждым часом он чувствовал, как жизнь утекает из его тела, словно песок сквозь пальцы. Возвращаясь из бездны короткого забытья, он пытался позвать жену, но из горла вырывался лишь болезненный стон. Она сидела рядом, безучастно наблюдая за его мучениями, не проронив ни единой слезинки. Омар отводил взгляд, с болью вспоминая, как любил её, как боготворил, как посвящал ей стихи. Всё это казалось теперь таким далёким и нереальным, словно это случилось во сне. И лишь его верный телохранитель стоял рядом и смущённо отводил взгляд, не зная, как сказать своему господину, что жена покинула этот мир более пяти лет назад… Он вновь провалился в болезненное ничто, а когда вернулся, рядом уже никого не было. Лишь странный порыв ветра заставил его судорожно вздрогнуть и вглядеться в полумрак. Сквозь бешеный стук крови в висках он услышал тихий шелест шагов и едва нашёл в себе силы повернуться к незваному гостю. Перед ним стояла девушка. Чарующая незнакомка с глубокой, темно-коричневой кожей и удивительно странными, аметистового оттенка волосами. Глаза, сколь мог он разглядеть, слегка горели в полумраке таким же оттенком. Она казалась нереальной, очередным наваждением его поражённого болезнью разума, и всё-таки в глубине души он знал, что она настоящая. Такая же настоящая, как сотни других девушек, что также приходили к его ложу, дабы возлечь с ним и принести удовольствие. Но он также знал, что она пришла не за этим. И не пришла бы никогда. Ибо перед ним стояла не девушка, не человек даже… а десница ангела смерти. …И тихий шёпот, сходивший с её тонких губ, был подобен звону колокольчиков, приносящих не покой, а неизбежность. Она не произносила ни слова, по крайней мере, он не смог их услышать, но в её взгляде он прочёл всю историю своей жизни, все свои тайные желания и глубочайшие страхи. Омар чувствовал себя обнаженным перед её взором, словно он был для неё открытой книгой, где каждая мысль, каждое воспоминание было вписано несмываемой краской. В комнате царила звенящая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и тихим шелестом ветра. В полумраке лицо девушки казалось ещё более неземным, словно сотканным из теней, а аметистовые глаза горели в глубине этой тьмы холодным, потусторонним огнём. Он попытался пошевелиться, но тело предсказуемо не слушалось, скованное очередной судорогой. — Ты умираешь, — равнодушно заметила она. — Ты не доживёшь даже до рассвета, Омар Мохаммед ибн Харас — бывший Король-купец, а ныне — ещё одна грешная душа, что вот-вот отправится на суд Всевышнего. Он отчаянно захрипел, пытаясь что-то сказать, пытаясь возразить, но стоило ему услышать её голос, как его лихорадочный разум пронзило откровение. Он уже видел её. Эта девушка, что казалась ему посланцем Азраила, была одной из тех танцовщиц, что развлекали гостей на том злополучном пиру, приковывая взгляд своей необычной внешностью и плавными движениями. Он не помнил её лица, что было частично скрыто, но вот взгляд этих дивных аметистовых глаз, что манил его не хуже песни сирен, обещая чудеса, о которых он не смел и мечтать… эти глаза он помнил, как помнил её шёпот, обещавший райские кущи и неземные наслаждения, что удаётся познать лишь избранным. Он помнил её поцелуй, сладкий и коварный, словно яд, что медленно проникает в кровь. И вот теперь, медленно исчезая из этого мира, он понимал, что наслаждения и тайны, обещанные ею, оказались лишь горькой насмешкой, а поцелуй — смертельным проклятьем. — За… что?.. — прохрипел он, с трудом ворочая языком. — Меня всегда поражало это в людях, подобных тебе. Вы без всяких сомнений топчите жизни других и ломаете их судьбы… неужели мысль о том, что однажды вам может воздаться за ваши деяния, никогда не посещает вас? Ваши очеса настолько сильно покрыты мздой и заблуждениями, что вы не видите кровавую борозду из поломанных жизней, что тянется за вами? Сколько девочек ты оторвал от матерей? Сколько сестёр больше никогда не увидят братьев? Сколько отцов погибло, так и не увидев, как растут их дети? Сколько людей ты оставил без средств к существованию? Скольких продал в рабство, дабы утолить свою ненасытную жажду? — Я… не… — Ты ведь чувствуешь их, верно? Их крики, их страдания, их смерти… они висят на тебе, словно камень, привязанный к ноге утопленника, и они утянут тебя с собой в ад, — девушка неслышно скользнула ближе, и ему показалось, что глаза её стали гореть ещё ярче. — Яд, которым я тебя отравила, особенный. Он парализует работу желудка и мочевого пузыря. Из-за этого ты более не способен облегчиться, а твоё тело начинает отравлять само себя. Ты мнил, что достиг вершины, на которой законы божьи и людские более не способны достать тебя… и теперь ты умрёшь в муках, захлёбываясь в собственной крови и нечистотах. Вполне подходящая кара для такого ничтожного шакала как ты… С этими словами она подняла белую череполикую маску, от вида которой у Омара всё похолодело внутри. — Прощай, Король-купец, — с едва различимой ноткой насмешки проронила она, надев маску. — Молись, если ещё не забыл, как это делать….

***

— П-пожалуйста, не убивайте меня! — отчаянно прошептал лежащий на земле слуга. Рахман окинул его равнодушным взглядом. Влажные от слёз глаза, искажённое гримасой страха лицо… всё это было настолько тривиально и привычно, что невольно навевало скуку. Он видел это несчётное количество раз, и это больше не вызывало никаких ярких эмоций. Сколько раз ему доводилось слышать эти слова? От скольких людей? На скольких языках? Он уже и забыл, как давно перестал вести этот кровавый подсчёт. И вот очередной проситель, над которым стоит он, высокий и неподвижный, словно изваяние из чёрного камня. Клинок в его руке поблёскивал в тусклом свете луны, отбрасывая зловещие тени на окровавленную землю, а вдали, где-то на периферии сознания, он слышал крики, грохот и свистящие удары мечей, что собирали свою кровавую жатву. Рахман склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то. В голове звучали тихие голоса, шепчущие что-то о долге, справедливости и возмездии. Он давно перестал вдаваться в их смысл, подчиняясь лишь неумолимому зову, ведущему его по тёмным и кровавым тропам войны. Один молниеносный удар и слуга обмяк, стоило его голове отделиться от тела, уставившись остекленевшим взглядом в пустоту… Нападение на этот гарнизон оказалось ещё скучнее, чем он рассчитывал. Половина стражи была заранее отравлена аконитом, что серьёзно упростило работу. Не то чтобы он и его товарищи не могли бы справиться сами, но время было бесценным ресурсом: вскоре через этот форпост должен был пройти крупный отряд гулямов, чтобы пополнить запасы и передохнуть перед очередным броском, но теперь их здесь ждали лишь трупы, пепел и отравленные припасы. В предвкушении надвигающейся орды гулямов он, словно мрачный архитектор, превращал это место в смертельную ловушку. Пепел, словно мелкий снег, покрывал всё вокруг, поглощая тусклый свет догорающих факелов. Это уже не был форпост — это был памятник тщетности, мрачное напоминание о бренности бытия. «Ashes to ashes, dust to dust. Пепел к пеплу, прах к праху», — шептала смерть, разнося эхо по опустевшим коридорам. В заготовленных отравленных припасах таилась невидимая угроза, словно змея, свернувшаяся в клубок. Завтрашний день должен был принести гулямам не передышку, а мучительную агонию, даруя им вместо долгожданного пополнения припасов смертельный нектар. Всё складывалось так, как было задумано, превращая это место в зловещий театр кровопролития, где хаос правит бал, а страдание заказывает музыку. Из глубины теней раздалось знакомое шипение, после чего в свете факелов возникла фигура его соратника в охрового цвета мантии, держащего в руках небольшой сосуд. — Всё готово, брат, — коротко сообщил новоприбывший. — Здешние усопшие вскоре навеки потеряют свой покой. — Как и было задумано… хаос — это лестница, — произнёс Рахман, вытирая свой хопеш о тело убитого. — Хаос — это лестница, — вторил ему собрат. Нападение на гарнизон было лишь одной из частей задуманного. Местное кладбище, близкое к местам многих баталий прошлого, интересовало их куда сильнее. Многочисленные братские и одинокие могилы, что шлейфами тянулись от стен этой скромной твердыни, были разрыты, осквернены и обращены на пользу их делу. Великая работа продолжалась, а час уже был близок. Совсем скоро их повелитель должен был явить себя, и этому миру предстояло содрогнуться. И уже ни христиане, ни последователи Мухаммеда, ни даже эти жалкие разбитые поклонники Митры не могли остановить неизбежное. — Что насчёт Дамаска? Они уже должны были вернуться, — спросил Рахман, наблюдая за тем, как хлопья пепла медленно укрывают собой ещё не остывший труп. — Должны, но… похоже, новостей можно не ждать, — глухо ответил его визави. — Ты хочешь сказать, что этот Рашид настолько силён? Я думал, эти байки о том, что он в одиночку разбил митраистов — полная чушь! Мы ведь послали четыре группы наших лучших людей, кроме тех, что должны были стеречь храм… и ты хочешь сказать, что он всех их убил? — с недоверием, переходящим в раздражение парировал он. Двенадцать человек. Двенадцать братьев, почти всех из которых он знал лично. Конечно, когда их отправляли в Дамаск, всем было очевидно, что это будет нелегко, что ученик Ангела Смерти не может быть слабаком, но это… — Ты уверен, что они мертвы? Нам удалось узнать, как это произошло? — напряженно уточнил Рахман, чувствуя, как от злости хочется выть, но он сдержал этот недостойный порыв. — Уверен, но… здесь не всё так просто, как нам кажется. Я получил донесение, что лишь две группы достигли Дамаска, хотя должны были прибыть одновременно… и члены одной из этих групп были зверски убиты на одной из улочек города… — «Зверски»? — задумчиво переспросил Рахман, зацепившись за этот непривычный эпитет. — Это… не было похоже на работу человека. В городе об этом с неделю судачили, в красках пересказывая истории о том, что весь переулок был залит кровью, а то, что осталось от наших братьев… даже трупами было сложно назвать, — с легким трепетом пояснил культист. — О второй группе ничего не было слышно. Они словно… исчезли… но, учитывая то, что случилось с первой группой сложно надеяться на что-то хорошее. Рахман глухо выругался. Новости были далеко не теми, что он желал услышать. Они были так близки к своей цели… он это чувствовал! Это было похоже на предвкушение того, как спелый и сочный плод вот-вот упадёт тебе прямо в руки. Все надежды и планы, что тщательно взращивались месяцами, вмиг рассыпались в пыль. Холодная и обжигающая ярость сковывала его разум. Он чувствовал себя обманутым самой судьбой. Неужели все их усилия, все жертвы, принесённые во имя их великой цели, были напрасны?.. Но что-то в этой истории не сходилось. Интуиция подсказывала, что даже приукрашенная история о гибели первой группы не похожа на работу Рашида. Да, у него была репутация кровавого мясника, но он не был известен превращением своих убийств в кровавые представления. Неужели в дело могла вступить какая-то третья сила? Но если и так, то… кто? Митраисты? Вряд ли, слишком грязная для них работа. Святой престол, чьи агенты всё чаще стали мелькать в этих краях? Тоже вряд ли… Его размышления прервал истошный крик из дымящейся крепости. Поначалу он не обратил на это внимание, равнодушно решив, что это чудом уцелевшие солдаты местного гарнизона, но вопли продолжались, а вскоре за ними последовал и звон стали. Быстрее чем он успел понять, Рахман интуитивно скользнул в сторону, увернувшись от летевшего в его сторону предмета. Предмет этот глухо упал на песок и прокатился чуть дальше, замерев в тусклом свете одного из факелов. В этом предмете он с ужасом опознал отрубленную голову одного из своих собратьев. Отреагировать он не успел. Резкий хлопок, и он ощутил на себе горячую кровь, которая буквально залила глаза. Поспешно утерев лицо, Рахман увидел тело своего собеседника, рассеченное натрое. Культист едва успел шагнуть сквозь тень и возникнуть на другой стороне двора, что оказалось очень своевременным, ибо пространство, где он только что стоял также рассекли на куски, взметнув в воздух каменную крошку и клубы пыли. Приглядевшись, Рахман увидел тёмный силуэт мужчины, державшего в руках меч, от одного вида которого ему невольно поплохело. Ему казалось, что воздух наполнился ароматом крови, криками и звоном стали. Клинок источал древнюю силу, и культист видел в глубине отполированной стали пляшущее зарево пожарищ, трупы и кровь, слышал эхо битв, погребенных в глубине веков. Наваждение? Галлюцинация, порождённая страхом? Рахман силой воли заставил себя прийти в себя. Он не мог позволить эмоциям взять верх. Этот меч и этот силуэт… в них было что-то зловещее, необъяснимое, словно сам дух войны материализовался перед ним. Тёмная фигура неспешно повернула голову, и Рахман замер, словно парализованный. Лица он различить не мог, но почувствовал на себе прожигающий взгляд, полный презрения и силы столь огромной, что она почти физически ощущалась в воздухе. Меч в руке силуэта вспыхнул едва заметным заревом, словно предвещая грядущую бурю. — Так это из-за вас поднялся такой балаган? Миледи велела мне позаботиться о вас, хоть я и не понимаю, почему её новая игрушка не может сделать это самостоятельно… Рахман попытался двинуться, сбежать тропами теней, но ноги его словно приросли к земле. Он задыхался, словно кто-то сдавил его грудь железными тисками. Страх парализовал волю, сковал движения. Он чувствовал себя кроликом, загнанным в угол хищником. — Я чувствую в тебе отголоски чего-то старого и древнего… хотя уверен, ты и сам не понимаешь, что это, — с ноткой снисхождения в голосе произнёс мужчина, блеснув алыми глазами, в которых отразились догорающие остатки крепости. Кровосос… Лишь сейчас Рахман понял, что за существо с такой лёгкостью расправилось с его братьями, и чей взгляд буквально приковал его к месту. Не просто человек, наделенный недюжинной силой, а нечто иное, древнее и кровожадное. Существо, что таилось в тени веков, выходя на охоту лишь в часы величайшей смуты. В его сознании одно за другим вспыхивал отрывочные знания, предания и легенды, которые он всегда считал не более чем сказками. Истории о созданиях, пьющих кровь смертных, о чудовищах, чья жизнь тянулась сквозь века. И вот одно из них стояло перед ним во плоти, излучая ауру нечеловеческой мощи. Страх, парализовавший его мгновение назад, начал отступать, уступая место холодящему душу ужасу. Он понимал, что противостоять этому существу невозможно. Его меч, каким бы острым он ни был, бесполезен против мощи, закалённой в вечном мраке. — Впрочем, я должен сказать госпоже спасибо. Истребляя твоих братьев, я хоть немного повеселился, — хмыкнул вампир, глядя на Рахмана, словно удав, подползающий к неподвижной мыши. — Смотреть, как одна половина ваших режет другую, думая, что они хашишины, было довольно забавно. А теперь… ты расскажешь мне всё, что я хочу знать. Не волнуйся, я не ожидаю от тебя ничего сверхъестественного, в конце концов… — глаза вампира вспыхнули алым светом, который впился в душу Рахмана, словно челюсти невидимого зверя, — …ты — просто скот… Силуэт сделал шаг вперёд, и мир вокруг Рахмана померк. Остался лишь этот тёмный образ, зловещий меч и запах крови, всё сильнее наполняющий воздух. Его сознание провалилось во тьму, чтобы никогда уже не вернуться….

***

Вокруг царила обманчивая тишина. Даже ветер стих, оставив после себя густой и неподвижный воздух, с едва уловимым запахом серы и чего-то древнего, пробирающего до костей. Первый удар был глухим, словно где-то в глубокой пещере рухнула скала. Земля, покрытая чахлой степной травой, да редкими кустами полыни, содрогнулась, вздрагивая крупной рябью. Потом — второй, уже сильнее. Третий — и грунт взбугрился, вспучился чёрной, живой горой. Раздался оглушительный, низкий рёв, идущий из самых глубин. Это был голос планеты — яростный, дикий, нетерпеливый. И тогда земля разверзлась. Не трещиной, а пастью. Из зияющей черноты рванул вихрь — но не воздуха, а газов, вырвавшихся из тысячелетнего плена. За ним хлынула земляная кровь: густая, вязкая, чернильно-чёрная. Она не текла, а изверглась под чудовищным давлением, мощным фонтаном взмыв в небеса. Миллионы лет сжатой энергии выплеснулись наружу в липком, бьющем из-под земли потоке. Она сверкала на солнце радужными разводами, переливаясь синими, багровыми и ядовито-зелёными оттенками, пахла огнём и временем, прахом доисторических лесов и морей. А потом в этот апокалиптический танец материи ворвался огонь. Это был не просто звук — это был вздох самого пламени, рождение звезды на земле. — Так красиво… — произнёс стоявший поодаль юноша, наблюдая за танцем пламени, что озаряло руины древнего святилища огнепоклонников, построенное задолго до его рождения. Пламя лизало воздух, озаряло всё вокруг, превращая руины в подобие театра теней, где камни и обломки медленно таяли в танце огненного вальса. Он чувствовал жар не только на коже, но и глубоко внутри, словно само сердце его загоралось от соприкосновения с этой первозданной стихией. И в этом хаосе, в этом безудержном полете энергии он видел не разрушение, а перерождение. Подобно фениксу, восстающему из пепла, из этого безумия предстояло родиться чему-то новому, неизведанному и прекрасному в своей первобытной силе. Он закрыл глаза, позволяя огню проникнуть в самую душу. Да… пусть это пламя сожжёт всё старое, всё, что мешает ему двигаться вперёд, к новым свершениям. Пусть останется лишь пепел и прах, на котором он сможет построить свой новый мир. Мир, озарённый пламенем. Мир, рождённый из хаоса. — Порой мне кажется, что пламя — единственное, что приводит тебя в чувство, Вархран, — вкрадчиво заметил подошедший к нему мужчина. Он обратил свой взор на пламя, но этот блеск не тронул его также как его собеседника. — Я всё чаще беспокоюсь за тебя. — Ты слишком мнителен, Ардаван, — парировал юноша, повернувшись к нему. Мужчина слегка поморщился, увидев широкий шрам, занимавший добрую половину юного лица. — Огонь снимает с тела кожу, а с души — грех. Огонь способен выжечь всю грязь, а матушка с детства приучала меня к чистоте, — едко усмехнулся Вархран, после чего нетерпеливо добавил. — Но ты ведь явился не ради бесед о высоком? Вы нашли его? — Я всё ещё считаю это ошибкой. Ты прекрасно знаешь, что он за человек. Мы прозвали его Саурвой не просто так, — нехотя ответил Ардаван. — «Ошибкой»?.. — голос Вархрана был тих, но его собеседник прекрасно слышал сокрытую за этой тишиной бурю. — Может мне напомнить, что… — Именно поэтому я и считаю это ошибкой! — сердито оборвал его Ардаван, к своему облегчению заметив, что это несколько привело юношу в чувство. — Я был там! Я видел его! Я видел, как он убил твоего отца, моего брата, Вархран! Он… это был не человек… человек не мог так сражаться! Даже несмотря на рёв пламени каждое слово, каждый крик отдавался эхом, напоминая о незаживающей ране. Ардаван судорожно сжал кулаки, молясь небу о том, чтобы его слова смогли отговорить племянника от этого безумства. Юноша молчал, а лицо его было столь непроницаемым, что Ардаван не мог прочитать, что творилось в его душе. — Ты помнишь его глаза? — продолжил он, понизив голос. — Этот холод, эту пустоту?.. Он словно и не дышал, когда убивал. Он был подобен демону, пришедшему из глубин преисподней. Мерзость… тварь не от мира сего… он резал и стирался в пыль всё, до чего мог дотянуться… Мы звали его Саурва не просто так…

Ты кричишь о чести, попирая её сапогом, говоришь о светлом пути, шагая по трупам и судьбам, словно по вымощенной камнями дороге! Герой? Паук в золотом нимбе, ткущий паутину из лжи, манящий прочих к ядовитому, но столь привлекательному цветку…

Юноша помнил каждое из слов, что тот ассасин говорил его отцу. Помнил этот грязный, нечеловеческий смех, который искажал и оплёвывал каждый поступок, каждый идеал, которым они жили. Помнил его чёрную маску, в глубине глаз которой сияли его багряные глаза… в тот день Вархран поклялся, что найдёт его, сорвёт эту маску, выколет эти глаза и заставит ответить за все те страдания, что он им принёс. Но как найти тень? Как поймать ветер? Саурва был неуловим, как мираж в пустыне, появляясь там, где его меньше всего ждали, и исчезал, не оставляя никаких следов. И всё же Вархран знал, что у него есть одно преимущество. Память. Память о словах ассасина, его смехе, его злобе. Это был его компас, его путеводная звезда в этом тёмном лабиринте ненависти. — Думаешь, твой отец хотел бы этого? Видеть, как ты медленно тонешь в пучине ненависти? Это не наш путь, Вархран. Ардаван замолчал, прислонившись к шершавой стене. Его взгляд был полон грусти и беспокойства, ибо он чувствовал, что его слова не мог достигнуть сердца племянника, пошатнув его убеждения и цели. — Наши братья рассеяны. Я то и дело получаю письма о том, как их вылавливают одного за другим. Древнее зло, что боялось поднять голову из-за меча Быкоборца, занесённого над этими землями, теперь впивается когтями в души и судьбы людей, которых мы когда-то поклялись защищать. Подумай, племянник… так ли ты хочешь войти в историю? Как обуянный яростью и злобой юнец, что бросился в безнадёжную битву? Или как мужчина, что отбросил горечь и ненависть, выведя братьев к новому рассвету? — Ардаван подошёл ближе, сжав руку на тонком плече. — Я знаю, что такое утрата, знаю, что эта боль не даёт спать по ночам. Но вступив на дорогу мести нового завтра не увидеть, Вархран… Юноша молчал, глядя на бушующее пламя, что продолжало извергаться из-под земли. Мягко отбросив руку дяди, он медленно снял рубашку, обнажая мускулистый торс, после чего достал небольшой кинжал и, глядя на пламя, начал торжественно вещать: — Во имя бога, который отделил землю от неба, свет от тьмы, день от ночи, мир от хаоса, жизнь от смерти, настоящее от прошлого, клянусь… — на его груди расцвела короткая багряная борозда, образовавшая небольшой символ. Ардаван вздрогнул, услышав эти слова, и уже сделал шаг, чтобы остановить его, понимая, что произойдёт дальше, но в ту же секунду столб пламени вспыхнул ярче, заставив его отшатнуться. — …Лишусь я навсегда тепла людского. Любого проявления добра, объятий и прикосновений. Мне не видать чужого сострадания, как не видать какой-либо хвалы. Пусть ждёт меня лишь холод стали, что в схватке насмерть вечно жаждет крови, — чуть нараспев продолжил юноша, закончив вырезать символ на собственной коже. На миг взглянув на окровавленный клинок, он протянул его к столбу огня, и языки пламени послушно потянулись к нему, стерев своим жаром кровь и раскалив сталь едва ли не добела. Юноша замер, словно сомнение всё же достигло его сердца, но мгновением позже отбросил его, приложив раскаленную сталь к кровавому символу. Запах палёной плоти наполнил воздух, примешиваясь к запаху дыма и крови. Ардаван застыл, не в силах оторвать взгляд от Вархрана. Он видел, как юноша дрожал, еле сдерживая рвущийся из груди крик, но упорно продолжал стоять перед пламенем, словно одержимый. Теперь от него разило не только плохо скрываемой жаждой мести, но и какой-то первобытной, тёмной силой. Вархран отбросил клинок и закрыл глаза, впитывая боль каждой клеткой своего тела. Он чувствовал, как клятва, выжженная на его коже, проникает в самую душу, становясь частью его самого. — Митра… — спокойно, почти обречённо произнёс Ардаван, понимая, что племянник фактически отрезал себе дорогу назад, приняв Обет, в сути которого не приходилось сомневаться. — Митра… — тихо и с чувством повторил уже Вархран, глядя как столб пламени начал успокаиваться, словно получив то, ради чего появился. Ардаван не знал, сколько они простояли в вечерней тишине, глядя на затухающее пламя, но вскоре юноша надел рубаху обратно, подобрал отброшенный ранее клинок и прошёл мимо дяди. — Я отправляюсь в Иудею, соберу всех, кого смогу и покараю нечестивцев, что охотятся за нашими людьми. И если Саурва будет там… я не буду колебаться, — глухо заявил он, стоя спиной к Ардавану. — А если перед тобой встанет выбор? Ты будешь служить своему долгу или самому себе? Людям, которых ты клялся защищаться или тени своего отца? Будешь следовать своему предназначению или своим убеждениям? — также глухо спросил он. — Пока Митра ведёт — никто не собьётся с пути… — только и ответил юноша, уходя прочь….

***

Лагерь крестоносцев, прогружённый в ночную дремоту, был похож на гигантского зверя, предавшегося сладкому сну перед новым днём. Воздух, ещё теплый от дневного зноя, тяготел к земле, смешивая с запахами пота, конского навоза, тлеющих углей, дыма и немытых тел. Ряды повозок, образующие неровный периметр, отбрасывали угрюмые, искривлённые тени, словно баррикады из тьмы. Между ними, укрывшись в складках земли, лежали люди: завёрнутые в плащи, прислонившиеся к щитам или просто распластанные на грубой ткани. Их сон был тяжёл, прерывист: кто-то стонал сквозь сон, а кто-то бормотал молитвы на разных языках. Ржание коня из пикета, лязг оружия о доспех при смене караула, храп — все эти звук сплетались, образуя монотонную симфонию ночного лагеря. В самом сердце лагеря, у тлеющего остова большого костра, на шесте золотился в отблесках угля гербовый штандарт — символ веры и власти, который сейчас был обычной тряпкой, колышущейся на слабом ветру. Рядом, в более просторной палатке с наполовину откинутым пологом мерцал тусклый свет сальной свечи. Оттуда доносился приглушённый разговор командующих — скупые, усталые слова, будто капли, падающие в пустой кубок. Время от времени звучал один голос, куда более старческий, наполненный властными, но измождёнными нотами — голос, ведший их по пыльным и кровавым дорогам к этой точке на краю известного мира. Его сопровождал рыцарь в потёртых доспехах с волосами цвета стали, в глазах которого плескалась настороженность, несмотря на то, что они находились в кругу союзников. Именно в эту неподвижную, почти живую массу скользнула группа теней. Они просочились не как буря, а как яд — бесшумно и целенаправленно. Замирая при каждом шорохе, растворяясь в чёрных провалах между палатками и телегами. Их взгляды, холодные и острые, выхватывали детали: дремлющего у огня оруженосца, чья голова клонилась к груди; блеск алебарды у знамени, на мгновение поймавшей луну, тропинку к командирской палатке, отмеченную притоптанной травой и брошенной конской сбруей. Они двигались, используя сам лагерь как укрытие: тень от высокой повозки с продовольствием скрывала их стремительный бег, а громкий храп погонщика мулов заглушал случайный скрип подошвы о камень. Запах лагеря — смесь человечины, животных и земли — был их лучшим прикрытием, маскируя любой чуждый этому месту аромат. В этот миг полог палатки дрогнул и откинулся. Навстречу прохладе ночи вышел человек, высокий и прямой, но с устало опущенными плечами, в простой, но дорогой тёмной рясе поверх доспехов. Его лицо, бородатое и измождённое, было освещено отсветом углей и жёлтым светом из палатки. Он на мгновение застыл, глядя в небо, как бы сверяя свой путь с небесными знаками, а затем тяжело вздохнул, устало потирая переносицу, будто пытаясь раздавить давившую на него тяжесть — ответственность за тысячи этих спящих душ. От него исходила аура неприкосновенности, духовной и военной власти, делающая его центром этого спящего мира. В этот миг он был совершенно беззащитен, отрезан от охраны стеной холщового полога. Свеча из палатки отбрасывал его увеличенную тень на штандарт с крестом, превращая в гигантский, трепещущий символ. Именно этого мгновения и ждали тени. Затаившееся зло в их сердцах сжалось в тугую пружину. Воздух, уже бывший густым, теперь будто застыл, превратившись в стекло, готовое треснуть от первого же движения. Даже сверчки смолкли, будто по команде. Лунный свет, скользнувший по лезвию одного из кинжалов, дрогнул, как последний предостерегающий сигнал. Лезвие блеснуло в воздухе, когда четверка теней отделилась от общей массы, скользнув и бросившись, словно змеи в момент смертоносного броска. Считанные доли секунды отделяли их от цели… — Вот вы и попались, сволочи! Резкий окрик и яркая вспышка света ослепила убийц, а воздух наполнился запахом озона и палёной плоти, когда молниевый разряд настиг ближайшего нападавшего, буквально заставив его кожу стекать подобно жиру с костей. Оставшиеся трое замерли, не в силах поверить в увиденное. Их товарищ попросту растворился в воздухе, оставив после себя лишь кучку пепла и запах смерти. — Назад, ваше высокопреосвященство! — крикнул выбежавший из палатки рыцарь, заслоняя собой старика. Времени на промедление более не оставалось, поскольку из двух ближайших палаток, отрезая им пути к отступлению, появились две тени в череполиких масках, что вызвало ещё большее смятение нападавших. Ассасины? В лагере крестоносцев? Это явно не вписывалось в их планы, но цель должны была быть достигнута — один из убийц бросился к старику, целясь отравленным клинком в его шею. Рыцарь резким ударом рубанул по руке убийцы, но к его шоку лезвие отскочило от неё с глухим звуком, словно он ударил по каменной стенке. Однако когда клинок уже готовился вкусить крови священника, убийца резко вывернул руку, отражая удар неожиданно возникшего перед ним ассасина, чья катана начала сплетать паутину из ударов, которую дополняли неожиданные атаки вакидзаси. Клинок против клинка, смертоносный танец в центре лагеря крестоносцев, столь же неуместный, сколь и смертоносный. Второй из убийц решил поддержать своего собрата, но возникший перед ним Широ резким ударом проклятого меча заставил его перейти к обороне. Очевидно, он не был опытным фехтовальщиком, поскольку Эмия тут же начал теснить его, то и дело нанося небольшие раны. Однако спустя полминуты произошло нечто странное. Челюсть убийцы внезапно неестественно расширилась, а конечности стали изгибаться под, казалось бы, невозможными углами. Взгляд его стал глубоким и неестественным, словно бы всё человеческое в нём угасло. Со странным шипением он тут же перешёл в контратаку. Широ откровенно не понимал, что происходит и что за метаморфоза произошла на его глазах. Мастерства убийце она явно не прибавила, но противник теперь казался живым воплощением хаоса. Его движения стали рваными и непредсказуемыми, а глаза горели безумным огнём. Он выкрикивал бессвязные фразы на языке, которого Широ никогда прежде не слышал, и с каждым ударом вкладывал в них, казалось, всё больше злобы и ненависти. Неожиданно рука убийцы выгнулась и буквально обвилась вокруг его ведущей руки, сжав её словно питон. Эмия попытался сбросить её, но к своему шоку не смог даже пошевелить её, несмотря на усиление. Противное шипение вновь раздалось изо рта противника, отчего ассасин ощутил лёгкое головокружение. Разум судорожно искал выход, но тело, словно парализованное, отказывалось повиноваться. Шипение усилилось, становясь почти невыносимым, а головокружение переросло в тошноту. Он чувствовал, как ледяной огонь расползается по его венам, сковывая волю и разум. Собрав остатки воли, Эмия дотянулся до одного из метательных ножей и из последних сил вонзил себе в бедро. Резкая вспышка боли разорвала эту странную пелену в его разуме. Кристально чистый, обжигающий разум гнев пронзил его насквозь, изгоняя остатки оцепенения. Он почувствовал, как возвращается контроль над телом, как оживает кровь, как мышцы вновь наполняются силой. Впрочем, возвращение контроля над телом вовсе не означало свободы от пут, а рука с мечом всё ещё оставалась заблокированной. Убийца выглядел слегка ошарашенным от того, что Широ смог вырваться из оцепенения, да ещё и таким способом. Эта секундная заминка дала Эмии возможность для ещё одного неожиданного шага. Сжав кулак и со всей силы замахнувшись, он направил в него поток магической энергии, после чего со всей силы впечатал в грудь убийцы, одновременно высвободив прану из кулака в момент удара. Громкий треск ломающихся костей и булькающий стон противника были сигналом о том, что удар пришёлся куда нужно. Хватка на руке тут же ослабла, а нападавший отшатнулся, судорожно хватая ртом воздух и что-то хрипя от боли. Очевидно, неожиданный удар раздробил ему грудную клетку, и осколки костей впились в его сердце и лёгкие. Эмия ощутил, как рука онемела от такого внезапного перенапряжения, что было неудивительно — это был первый раз, когда он решился повторить Вспышку Праны, подобную той, что использовала Слуга его отца на Войне за Грааль, о чём Кирицугу упоминал в своих дневниках. Он выпрямил освобождённую руку, чувствуя, как кости хрустят и ноют от боли. Но времени на стенания и ругательства не было. Сжав рукоять Дайнслейфа покрепче, он что есть сил вогнал меч глубоко в грудь противника. Широ не знал, было ли это его воображение или влияние меча, но он чувствовал, как лезвие рассекло мышцы и проскользнуло между целых ребер, достигая своей цели. Чувствовал, как сердце, уже рассеченное надвое, продолжает биться. Он лишь поморщился, усиливая руку, и потянул меч вверх, разрезая тело убийцы вертикальным срезом и пинком заставляя его рухнуть на землю. Клинок в его руках начал пульсировать, что показалось Эмии чем-то похожим на урчание довольного кота, дорвавшегося до свежей сметаны. Усмехнувшись этому ни капли не весёлому сравнению, он повернул голову и заметил, что весь лагерь уже давно стоит на ушах, несмотря на то, что основное действо уже подошло к концу. Наная разобрался со своим противником, который сейчас был больше похож на иссечённую тушу, один вид которой вызывал у стоявших поодаль крестоносцев характерную бледность. Лежавшие в стороне кучки пепла и обугленные останки свидетельствовали о том, что и Роа не сплоховал. — Надеюсь, с вами всё в порядке, ваше высокопреосвященство? — спросил последний, появившись из-за рядов палаток и стряхивая пепел со своих одежд. — Хотя будет лучше, если мы продолжил разговор в более уединённом месте. Ни к чему смущать неокрепшие умы… — снисходительно заметил он, окидывая взглядом собравшихся крестоносцев. — А, Михаэль, как всегда нетерпелив, — почти по-отечески пожурил его собеседник, похлопав по плечу стоявшего подле него рыцаря. — Всё в порядке Гуго, Господь ещё не решил призвать меня на свой суд. — При всём уважении, месье Адемар, одна из моих обязанностей защищать вас, — непреклонно произнёс Гуго де Пейн, стоявший подле папского легата, и опасливо покосился на ассасинов. — Ах да, наши случайные союзники… пути Господни воистину неисповедимы, раз одни неверные решили защитить нас от других. Только Всевышний в своей бесконечной мудрости мог устроить нечто подобное, — возвышенно заявил Адемар Монтейльский, с интересом разглядывая приближающегося Широ. Крестоносцы дружно потянулись к оружию, но папский легат поднял руку, останавливая их. — Воистину, ваше высокопреосвященство, — по-французски обратился к нему Широ, сняв свою маску, чем в совокупности немало удивил и священника и его телохранителя. — Впрочем, осмелюсь сказать, что на этом сюрпризы этого вечера ещё не закончились… В другой ситуации он бы не рискнул открывать своё лицо перед столькими людьми, но стоявший перед ним человек был им нужен, и более того им было необходимо его доверие, а его череполикая маска мало способствовала переговорам. — Любопытно… мне, конечно, доводилось слышать о вашем… ордене, но я не ожидал, что мне предстоит говорить с одним из вас, особенно без маски. Ходила молва, что у вас вообще нет лиц, — Адемар смерил Широ и вставшего позади него Нанаю осторожным, пытливым взглядом, после чего повернулся к Роа. — Так это они предупредили о возможном покушении на меня, сын мой? — Всё так, ваше высокопреосвященство, — кивнул Михаэль, одаряя Эмию лукавой улыбкой. — Кроме того, именно он устранил мою цель и также имеет связь с… вы знаете кем. — Хо-о? Вот даже как? — несмотря на весёлость в голосе, взгляд легата стал ещё более пытливым и колючим, отчего напряжение в воздухе стало ещё более осязаемым. — Святой отец, в чём причина столпотворения? Мы слышали звуки битвы, но вы велели нам сидеть и ждать вашего слова, и я считаю, что ждал более чем достаточно! — резкий окрик выходящего из палатки мужчины заставил собравшихся обернуться к нему. Это был крепко сбитый мужчина с суровым лицом, обрамлённым короткими чёрными волосами и опрятной чёрной бородой. На поясе его виднелся меч, рукоять которого была украшена медвежьей головой. От него исходила не ярость, а тихая, леденящая уверенность скалы, которую невозможно сдвинуть. Его сопровождал высокий, аристократически худой и седой как лунь мужчина, лоск и блеск которого явно не вписывалась в обстановку лагеря. Его плечи были укрыты шерстяным плащом, а правая рука была облачена в тяжёлую резную перчатку. Его движения были скупы, экономны, но полны сознательного достоинства. — А, Готфрид и Раймунд, стоило догадаться, что вы не усидите, — по-отечески усмехнулся Адемар Монтейльский, словно учитель, наблюдавший за привычно нашкодившими учениками. — При всём уважении, ваше высокопреосвященство, но это наш лагерь, и мы имеем право знать, что здесь происходит, особенно если после этого остаются трупы и лужи крови, — стальным голосом заявил Раймунд Тулузский, оглядев остывающие трупы, после чего перевёл пронзительный взгляд на ассасинов. — И кто эти люди? — Это… — начал было Адемар, но Широ тут же его перебил. — При всём уважении, святой отец, но я достаточно образован, чтобы представить себя, — вежливо, но твёрдо оборвал он папского легата, после чего повернулся к Готфриду Бульонскому и Раймунду Тулузскому и также твёрдо объявил. — Моё имя Рашид ад-дин Синан — я посланник и десница Старца с Горы, саййидны Хассана-ибн-Саббаха. На лагерь опустилась гнетущая тишина. Имена, произнесённые Широ, прозвучали словно гром среди ясного неба. Старец с Горы… Хассан ибн Саббах… сами эти титулы вызывали суеверный ужас и трепет. Легендарный предводитель ассасинов, человек, чьи последователи внушали страх правителям и держали в напряжении целые государства. И вот, посланник этого человека стоял прямо перед ними, в лагере крестоносцев, обагрённом кровью таинственных убийц. Лицо Раймунда помрачнело ещё больше. Имя Старца с Горы было известному ему, как и любому, кто хоть немного разбирался в политике Востока. Убийцы и фанатики, сотрудничество с которыми казалось кощунством, но прогонять посланника, особенно после недавней демонстрации его способностей было как минимум преждевременным. — Ассасин? — Раймунд нахмурился. — Что тебе нужно в нашем лагере? Что вы замышляете? В глазах Широ мелькнул отблеск усмешки. Он предвидел такую реакцию. — Мой господин не желает войны с вами. Он знает, что ваша цель — Ершалаим, а не наши владения. Я прибыл сюда на переговоры, чтобы предложить вам сотрудничество и избежать ненужного кровопролития. — Сотрудничество, говорите? — подал голос молчавший до этого Готфрид. Его взгляд был пронзительным и оценивающим. — Какие гарантии вы можете дать, что ваше предложение искреннее? Как можно доверять убийцам? — Пока мы с вами не договоримся, моя гарантия — это наши жизни. Мы посреди вашего лагеря, окружены тысячами людей и уверяю вас, кровь в наших жилах ничем не отличается от вашей, — сказал Широ, демонстрируя небольшие порезы на руках. — Вы всегда можете отказаться и просто убить нас… В воздухе вновь повисла тяжёлая тишина. Раймунд хмуро разглядывал посланника, словно пытаясь разгадать его истинные намерения, а Готфрид оставался невозмутимым, хоть в его взгляде и читалась настороженность. — Выслушаем его… — прервал безмолвие Адемар Монтейльский, хлопнув в ладоши и привлекая общее внимание. — Как-никак, он невольно совершил богоугодное дело, спася мою жизнь. И он прав — убить его мы сможем в любое время… всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены, живите в мире с врагами, молитесь за них, — произнёс он, осенив присутствующих крестным знамением. Стоявшие вокруг крестоносцы синхронно перекрестились. После недолгого молчания Раймунд Тулузский смерил Широ тяжёлым, предупредительным взглядом, а затем махнул рукой, увлекая за собой в шатёр его и основных действующих лиц, давая понять, что переговоры начались….