That Town Is a Bitch

Солнце охотно подтапливает Город — и он набирает полные улицы-трюмы солнечного света, как корабль с пробоинами в бортах. Джихун думает, что еще немного и они все пойдут ко дну — если дном считать очередное кислотное, душное лето. В живых останется только Сунен, потому что он сейчас сядет в свой автобус и уедет из этого проклятущего Города к хищным кондиционированным мегаполисам. Даже кеды не замочит! Даже носом не обгорит! Будет пить пряные айс-латте в старбаксах, хрустеть вафельными рожками и покорять свои опен-эиры и фестивали. Еще Джихун думает, что такие острые приступы собственничества и ревности к почти незнакомому человеку — прямой путь в ад невежества, где уже тусят кто-то вроде Мингю и Сынквана. Вот уж у кого каждый минутный краш — серьезно и навсегда. Сам он ограничивается редкими репликами и возможностью пропустить Сунена на полшага вперед, чтобы мазнуть взглядом между лопаток, обтянутых новой футболкой. Сунен шагает рядом, наулыбавшийся Солар, нафлиртовавшийся в пустоту, и от того, видимо, притихший и спокойный.  — Мне несложно проводить, — оповещает его Джихун, снова равняясь с ним шагом и отхлебывая кофе. — Все равно планов на утро не было. А Город хоть и маленький, но приезжие редко сами находят дорогу. Джихун запоздало понимает, что привычке называет город «Городом», вкладывая в это слово именно то, что обычно имеют в виду только очень-очень свои. Чужакам такое не ляпают. С ними не делятся шепотливыми откровениями — «кажется в подвале опять открывается разлом». Не жалуются за завтраком — «я не сплю уже полмесяца, последнее полнолуние выдалось тяжелее, чем обычно». Не шутят на работе — «квартира опять сожрала мою кредитку, четвертую за месяц! на меня странно смотрят в банке». Чужаков проводят кратчайшими маршрутами, садят в автобусы и отправляют куда подальше. И конечно же, не отвечают ни на какие вопросы. Но Джихун ведет Сунена притихшими зелеными дворами, хранящими утреннюю прохладу и утопающими в длинных тенях, а кромка невидимого моря стелется вдоль пасторальных мощенных дорожек. Призрачная волна окатывает Джихуна брызгами, и Сунен чутко ведет носом, как будто знает больше, как будто чувствует терпкий морской ветер, как будто видит искрящиеся капли у Джихуна в волосах. У него азартно загораются глаза, и Джихун не может оторвать от него взгляда — сбивается с шага, застывает, как дурак, и смотрит на Сунена, пока море дышит ему в спину. Он сто лет не чувствовал себя настолько влюбленным. «Знаешь, у нас море — там, где оно само захочет…» «Оно одновременно у дверей твоей квартиры, за окном твоей аудитории в университете, омывает остановку, с которой ты каждый день ездишь на работу, плещется в кабинете у начальника». «Сейчас, например, оно у твоих ног». «Я могу тебе показать, если…»  — Море и набережная в другую сторону отсюда, — говорит Джихун вслух, смаргивая звезды с ресниц, и трогаясь вперед медленно и тяжело, как военный крейсер. Натянувшаяся между ними было связь тут же рвется, и дышать становится даже как-то легче. — Но, если ветер удачный, как сегодня, морем будет пахнуть в каждом дворе. Приглашение составить компанию на фесте — дружелюбное, но формальное. Приглашение человека, который на все сто уверен, что никто не согласится, а ведь Джихун мог бы. Кажется, Сунен тоже задумывается об этом, потому что на его лице застывает сложное выражение. Джихун гасит энтузиазм во взгляде и, конечно, отговаривается работой, на которой он сам себе начальник и прокурор. Иногда быть взрослым очень удобно (на самом деле, почти всегда нет). Сунен неловко мнется и обещает заглянуть еще как-нибудь — Джихун стряхивает с плеч позорную полуобморочную нежность и улыбается иронично и всезнающе, как привык.  — Если сможешь найти нас на карте, заглядывай. Вокзал появляется в конце пути неожиданно даже для самого Джихуна. Он мог бы водить Сунена городскими улочками и двориками хоть целый день, но у Сунена автобус через полчаса, а чужаков полагается садить в автобусы и отправлять куда подальше. Кто такой Джихун, чтобы спорить с правилами? Даже если конкретно этого чужака больше всего хочется оставить рядом… Они садятся на скамейку в тени — билеты у Сунена куплены заранее, вокзал тих и пустынен, нужного автобуса нигде не видно — им некуда торопиться. Джихун вытягивает вперед ноги и впервые понимает, что выперся из квартиры в дурацких домашних резиновых тапочках. Его пробивает на смех. Сунен прослеживает направление его взгляда и смеется тоже. Затем он рассказывает много всякого: про фест, про семью, про столицу, про бесконечные дороги. Джихун слушает его и ему так банально кажется, словно они знакомы уже очень-очень давно. Сунен все рассказывает и рассказывает, размахивает руками, смеется громко и ярко, показывает фотки с телефона, а Джихуну просто хочется устроить голову у него на плече и уснуть, убаюканным его голосом. А ведь с Сынчолем они едва не подрались, глупо вспоминается ему. «Давай сделаем селку?» — смешливо говорит Сунен. «Выложишь меня в свою инсту?» — в тон спрашивает Джихун. «А вот и выложу!» И как тут отказать? Они делают селфи — совершенно дурацкое, на котором нормально не получается ни один, ни второй. «В идеальных селках нет души!» — смеется Сунен и тут же пытается выложить фотку в инстаграм. Джихун заимствует телефон из его рук и (боже, какой позор!) отмечает себя на фотографии. Сунен присвистывает и щурится, Джихун закатывает глаза, пытаясь не полыхать щеками. Затем подъезжает автобус… Джихун обещает на голову водителя все кары небесные, но Сунен вздыхает, забрасывает на плечо рюкзак и обнимает его на прощание — как-то глупо, быстро и совершенно по-мальчишечьи. У Джихуна внутри все сжимается в болезненном спазме — хочется уткнуться носом в подушку и забыть все это поскорее. Он машет Сунену через мутное окно, пишет ему в инстаграме в директ «Хорошей дороги». Когда автобус трогается — прослеживает его взглядом и вяло гоняет в мыслях: «Я не хочу, чтобы он уезжал».