Тёмные омуты

На поместье опустился теплый весенний вечер — редкий подарок для холодного Петербурга. Яков был абсолютно спокоен и странно благодушен. Чудесное французское вино, что подавалось за ужином оказало на него расслабляющее воздействие, поэтому он удовлетворенно смотрел из окна своих апартаментов на то, как экипажи гостей один за другим покидают усадьбу, увозя своих пассажиров по домам, и размышлял о том, что ждет его этой ночью. Предвкушение приятно щекотало нервы. Он освежил лицо, переоделся и только успел уложить волосы в безупречную укладку «волосок к волоску», как в дверь деликатно постучали и раздался голос господина Августа, к которому Гуро проникся чистейшей неприязнью. — Яков Петрович, пора. Гуро вышел за дверь и кивнул провожатому. — Нам в красную гостиную, следуйте за мной. Они прошли по коридору и, поднявшись по широкой лестнице, оказались у дверей одного из многочисленных салонов.

***

— Ни у как вам наш юный Ганимед, Яков Петрович? — Впечатляет. Гуро не спеша потягивал сладчайшую французскую малагу и держал лицо, хищно улыбаясь сытым котом и довольно блестя глазами. Это было нелегко, но пристальный взгляд Августа не давал права на ошибку. Едва ступив в огромную красную гостиную, стены которой предсказуемо были обиты дорогим алым шелком и устроившись на любезно предложенное канапе цвета переспелой вишни, Яков Петрович с трудом подавил циничный смешок: эстет внутри него негодовал. Сцена, точная копия той с которой несколькими часами ранее звучала изысканная музыка и читались пасторально- романтичные стихи, сейчас преобразилась до неузнаваемости. Приглушенно-голубое с серебром сменилось на пурпур с золотом. На авансцене благоухали тщательно отобранные в оранжереях букеты в вазонах на манер греческих амфор; где-то в глубине журчал фонтан. Сцена была ярко освещена в то время, как зрительный зал тонул в приятном полумраке, но это не помешало Гуро разглядеть других зрителей, приглашенных на приватный спектакль. «Знакомые всё лица», — констатировал Гуро, поняв, что по левую руку от него расположились два столичных приятеля Данишевского, а по правую — моложавый полковник, который со вполне определенной целью представил ему в музыкальной гостиной свою дочь — почти невесту; присутствовал еще и знакомый критик, а также неизвестный грузный господин, которого Яков видел впервые. Когда рядом с ним устроился вездесущий Август, Гуро чуть не скрипнул зубами от злости, даже не взглянув на бутылку отличного французского вина и вазу с фруктами, которые словно из ниоткуда появилась на небольшом столике рядом. — Если позволите, сегодня я побуду вашим суфлером. -… — Наш спектакль состоит из трех актов. В первом… — Я вам признателен, милейший Август. Но я прекрасно все осязаю и мне хотелось бы самому составить мнение о талантах юных актеров. — Как пожелаете, Яков Петрович, — донеслось в ответ, но с места докучливый соглядатай не сдвинулся. С первых минут спектакля, с первых нот зазвучавшей музыки Гуро понял, что несмотря на странную атмосферу действие выстроено очень профессионально и режиссер, кем бы он ни был, потрудился на славу. Один из самых известных древнегреческих мифов оживал прямо у него на глазах. В первом акте Зевс и юный сын царя Трои Ганимед встречаются впервые. И если в роли Громовержца предсказуемо появился сам граф Данишевский во всём блеске божественного сияния, то в роли его вожделения к удивлению Гуро — тот самый темноволосый красавец с яркими глазами и пухлыми губами обиженного ребенка, который несколькими часами ранее пел тягуче-томный романс на французском. Мальчик Гуро не понравился еще днём, впрочем, как и романс. Холодный пустой взгляд Ивана, — вроде так его звали, — дисгармонировал со сладкой улыбкой правильного мальчика. Догадки Гуро подтвердил сидящий рядом управляющий. — Ванечка у нас мальчик милый. — Август многозначительно кивнул на Ганимеда в белоснежном хитоне, чьи темные локоны, поднятые драгоценными заколками, блестели в свете свечей. — Но слишком уж яркий и искушенный для этой роли. Дождавшись понимающего кивка Гуро, управляющий продолжил. — Раньше Ганимедом в нашей труппе был другой юноша. Вот тот был словно создан для этой роли: золотые кудри, зеленые глаза, — плотоядно улыбнулся Август. Гуро передернуло от отвращения, но он сделал себе зарубку узнать, как выглядел несчастный Андрей. Что-то подсказывало, что именно он ранее играл роль возлюбленного Зевса. Данишевский действительно имел неплохие актерские данные, и к тому же просто отлично смотрелся в белом с золотой окантовкой хитоне, кожаных сандалиях и золотом же лавровом венке. Искусный соблазнитель из него вышел великолепный. Первое знакомство — мгновенно вспыхнувшая страсть, только вот мальчишка оказался упрямым. Вышло достаточно правдоподобно. Но, несмотря на все усилия, юный Ганимед держался стойко, лишь кривя пухлые губы и отталкивая тонкой рукой с фальшивыми перстнями многочисленные дары. Второй акт спектакля ознаменовался путешествием Ганимеда под руку с соблазнителем в таинственный подводный мир: Зевс показывал юноше владения своего брата Посейдона, демонстрируя жемчуга, кораллы и причудливые морские раковины. Свиту за его спиной изображали еще несколько миловидных юношей в полупрозрачных голубых туниках, вышитых золотой нитью и украшенных самоцветами. Шелковая ткань не прикрывала ни тонких рук, ни ровных мускулистых ног с изящными щиколотками, ни трогательных коленок. Ганимед же снова отверг настойчивые ухаживания и ускользнул, оставляя божественного поклонника в одиночестве и ярости. В третьем акте история любви продолжилась путешествием в темное царство Аида, где к ногам возлюбленного Зевс бросал драгоценные камни: рубины, топазы, бриллианты, изумруды… На колени перед Ганимедом опустились четверо юношей в украшенных самоцветами одеяниях насыщенного алого, теплого сиреневого, перламутрово-серебристого и бирюзово -зеленого цветов. Но наглый мальчишка лишь рассмеялся, исчезая где-то за кулисами. Четвертый акт ознаменовался преображением Зевса в огромную крылатую птицу, призванную олицетворять орла. Причудливый костюм с многочисленными перьями наверняка обошелся Данишевскому в круглую сумму. Орёл распахнул свои огромные руки-крылья, укрыл ими строптивого мальчишку и унёс с собою на Олимп. Свет торжественно погас и вот уже любовники, раскрыв друг другу объятия, страстно целуются на фоне проплывающих мимо облаков, которые при ближайшем рассмотрении тоже оказались миловидными юношами в синих туниках. Бурные аплодисменты стали наградой для актеров… Юноши на сцене вытягивались в струнку, приложив руку к груди и легко опускаясь на колени. Их было семеро. Красивых, хрупких, сломленных. Яков внимательно рассматривал юных эфебов, понимая, что под искусно наложенным гримом тонкие красивые лица были напряжены. Не все, но большинство из них не получали ни малейшего удовольствия от этого представления, но безропотно исполняли волю хозяина. Сам же граф уже спустился со сцены, придерживая за талию раскрасневшегося Ванечку-Ганимеда и торжественно провозгласил, обращаясь к гостям: — А теперь, друзья мои, призываю каждого из вас отдать должное греческой любви и выбрать для себя сопровождающего на Олимп. — Яков Петрович, выбирайте, — подобострастно улыбнулся Август, кивая на застывших на сцене в покорных позах юношей. — Ваше желание для нас закон. Гуро поморщился. Он лишь пару минут назад поймал себя на мысли, что очень рад, что среди юных пастушков не увидел тех милых мальчиков от тринадцати до пятнадцати, что играли сегодня в парке в городки, а самое главное — что в этом зале нет того нервного бледного юноши, который так эмоционально и трепетно читает стихи и так мило краснеет от казалось бы невинных фраз. За это Яков был почти благодарен Данишевскому. Извращенного влечения к детям Гуро не испытывал, а подобные чужие наклонности вызывали у него устойчивое желание вымыть руки, а лучше — принять горячую ванну и больше никогда с подобными личностями не сталкиваться даже случайно. — Ну что же вы, Яков Петрович… Неужто никто не глянулся? — граф, который успел сменить сценический костюм на белоснежную рубашку, кюлоты и сюртук, шепнул пару слов удалившемуся Августу и присел рядом с Гуро. — Не хотел вас обижать, Ваше сиятельство, но мне нужно время, чтобы прийти в себя от вашего представления, — осторожно начал Гуро, делая глоток вина. — Не ожидал… Необычно и ново. — Рад, очень рад, что наши небольшие эксперименты пришлись вам по вкусу. Один из юношей поднес Данишевскому бокал, в котором плескалась рубиновая терпкость. Граф отослал его кивком головы. Оглянувшись по сторонам, Яков заметил что они остались одни. Другие гости уже удалились со своими «пастушками». Последними за дверями скрылись два юных амура-близнеца, которых чуть пониже спины обнимал тот самый убеленный сединами критик. Гуро почувствовал, как благородный напиток встает ему поперек горла. Данишевский глядел пристально и вдруг, переменившись в лице, ощутимо напрягся. — Для начала я бы хотел сделать вам небольшой подарок, так сказать отличительный знак членов нашего приватного клуба. В руке графа появился черный бархатный мешочек, из которого он извлек перстень-печатку с витиеватой гравировкой, на которой, как сумел различить Гуро при свете свечей, причудливо переплелись две литеры «Т» и «О». — Оригинальная вещица. — Гуро приняв перстень, примерил вещицу на безымянный палец левой руки. В этот момент все самое лучшее в нём корчилось от омерзения. — Благодарю. — Даже после этого вы обидите меня отказом? — Данишевский был настойчив. — Боюсь, что сегодня ночью я способен только на крепкий сон. Слишком много впечатлений для одного дня. — Даже если с вами рядом будет столь прелестное создание? Гуро вопросительно выгнул бровь. Граф хлопнул в ладоши и в дверь просочился… Ганимед. — Я вас оставлю. Думаю что такому любителю искусства как вы, Яков Петрович, есть о чем поговорить с одним из моих лучших воспитанников. Гуро понял, что попался, но он тоже был далеко не статистом в этом спектакле, который отнюдь не завершился, а только начал входить в решающую стадию. — Вы правы, граф. Нам есть что обсудить, — Яков Петрович уклончиво кивнул и переключил своё внимание на юношу, что застыл в ожидании. — Вот и отлично. Я вас покину, господа. Когда за Данишевским закрылась дверь, Иван поднял опущенные долу глаза и на его губах заиграла улыбка. Такая знакомая улыбка обреченной марионетки. Марионетки, которой написанная для неё роль нравится, которая сжилась с этой ролью и даже немного ею гордится. А он ведь совсем юный. Шестнадцать, семнадцать… А глаза совсем не детские. Но в них не обреченность, нет, в них — азарт. Мальчишке действительно все это доставляет удовольствие. Вероятно, приняв молчаливость и бездействие Гуро за нерешительность, Ванечка грациозно опустился на пол и осторожно положил свои узкие ладони на колени Якову. — Хотите этой ночью стать моим Зевсом, господин? — красивый глубокий тенор. «А ведь мальчишка вполне бы смог сделать неплохую карьеру певца», — вдруг подумалось Гуро. — Ты сам этого хочешь? На мгновение юноша растерялся, что не укрылось от Якова. «Неужели тебя впервые спрашивают о твоём желании, малыш» — Конечно. Вы очень интересный мужчина, господин. — Даже если всю ночь мы будем говорить о музыке? Недоумение на лице Ванечки заставило Гуро улыбнуться уголками губ. — Всё, что пожелаете, — прозвучала хорошо заученная фраза. — Ну, тогда веди меня, мой Ганимед. Последняя фраза Гуро была сказана намеренно. Стоило проверить, есть ли в поместье отдельные комнаты для особых гостей или его провожатый поведет его в его же апартаменты. Ответ был скоро получен. Мальчик поднялся с колен так же грациозно, как и опустился. — Нам в голубую спальню, господин. Яков позволил себе расслабиться. Ведь теперь он будет играть по своим правилам. Спальня оказалась чуть меньше его собственной, но убрана она была более фривольно и богато. Всё те же цветы в высоких вазах, бутылка вина в компании с бокалами, белоснежное бельё, вода и серебряный кувшин,. — все к услугам дорогих гостей. Осмотревшись, Гуро скинул сюртук, и его потенциальный любовник тут же оказался рядом, помогая развязать шейный платок. — Не спеши… Как мне тебя называть? — Как пожелаете, господин. — Зови меня Яков, — проговорил Гуро, которого выводило из себя это подобострастное «господин». — А я буду звать тебя Ваней. Юноша кивнул, прошел к кровати и присел в ногах. На губах заиграла призывная улыбка соблазнителя. Мальчишка в своих полупрозрачных сценических одеждах выглядел еще более юным и если бы не эта улыбка и поза, можно было подумать, что он невинное дитя. Почему-то эта мысль разозлила Гуро. Казаться, но не быть. Как и многое в этой дрянной жизни. Если и первого Ганимеда принуждали проходить через такое, то его печальный конец не удивителен. И снова в голове вспыхнуло:"Как же хорошо, что среди них не было Николая.» Тот мальчик не вынес бы и минуты этого бесстыдного представления. Почему-то Гуро был в этом уверен, как уверен сейчас в том, что мальчишка, что сейчас полулежал перед ним на роскошной кровати здесь не только для того, чтобы раздвинуть для него свои удивительно длинные ноги. А тот застыл в ожидании. Облизнул припухшие четко очерченные губы и откинулся назад, опираясь на локти. Гуро расположился напротив кровати в удобном кресле, расстегнул пару пуговиц на рубашке и кивнул с улыбкой, приглашая мальчишку в игру. Ванечка в несколько отточенных движений освободился от шелкового хитона и предстал перед Яковом во всей красоте своей юной наготы. Его смуглое тонкое тело отливало теплым янтарем в свете многочисленных свечей. Абсолютно лишенное растительности, оно казалось совершенной скульптурой, проступая золотистым абрисом на белоснежных простынях. Темные локоны тяжело падали на тонкие плечи, когда юноша дал им волю, отстегнув заколки. Каждое его движение было наполнено грацией и благородством, кожа чиста и нежна, как у девушки. В жилах мальчишки явно текла не простая кровь. Яков понимал, что оказался в этой голубой спальне совсем не просто так. И так как пойти на попятную у него уже не получится, каждый следующий ход должен быть идеально просчитан. Представление начинается. Гуро всегда сам был хозяином своих желаний, но сегодня был готов пойти на поводу у чужих. В другой ситуации он бы никогда не притронулся к мальчишке, но сегодня это было необходимо. И хорошо, что это юное создание вызывает у него нужное желание. Гуро поднялся и вальяжно подошел к роскошной кровати, на которой в позе игривого котенка, воображающего себя гепардом, поперек мягкого ложа вытянув руки вперед и призывно приподняв ладный зад, сидел Ванечка. Безумно пошло и невероятно притягательно. Как только Яков приблизился, юркие руки потянулись к его кюлотам и мягко потянули за шнуровку, безошибочно угадав, что там внутри уже не спокойно. Но Гуро, дав ладони лишь на мгновение прижаться, чтобы ощутить напряжение и жар, тут же потянул её вверх и поцеловал запястье, где виднелся глубокий шрам от старого ожога, и усмехнулся, увидев непонимание в огромных синих глазах. Синяя жилка зачастила и горе-соблазнитель сам не понял, как оказался лежащим на холоде простыней, а над ним нависал красивый зрелый мужчина, успевший без чужого участия освободиться от рубашки. Мальчишка тут же взял себя в руки и подался навстречу, лаская тонкими пальцами сильные плечи и широкую грудь с темными сосками, но через мгновение захлебнулся стоном, когда горячие губы обожгли тонкую кожу его шеи, скользнули по линии челюсти и прихватили нежное ухо зубами. А когда горячие ладони заскользили по бокам и бархатистому животу и обхватили возбужденное уже естество, длинные ноги мальчишки непроизвольно раздвинулись, умоляя о большем. Юный мальчик с замашками элитной шлюхи не вызывал закономерной неприязни, лишь бесконечную жалость и странное сожаление. Сейчас, мгновенно отзываясь на каждое прикосновение, он наконец стал собой настоящим. Теперь Яков видел не наигранную страсть. Выгибающийся под его руками юноша действительно получал удовольствие, а потому ему настоящему его хотелось дарить и дальше. Судя по странной реакции на нежную игру с его кудрями и ошеломленным глазам в ответ на танец языка вокруг трогательного пупка, его никогда так долго и искусно не ласкали, что и подтвердилось чуть позже, когда покатые коленки испуганно свелись, захватывая в плен теплые уверенные пальцы… — Я… Я сам подготовился… — шепнул Ванечка, тут же застонав и ловя губами воздух и поцелуй. — Тише… Подобный поцелуй тоже был для Вани в новинку, разорвав его, он как-то беспомощно, слишком по-детски улыбнулся, распахнув огромные глаза в обрамлении темных ресниц и, обхватив шею Гуро руками, прошептал: — Поцелуйте меня так еще… И Гуро поцеловал. И не раз и не только в губы, упиваясь наивностью «искушенного» парнишки. Только услышав почти болезненное хныканье, Яков легко вошел в податливое, истекающее желанием тело, а потом, дав привыкнуть, просто отпустил себя, вбивая стонущего от восторга мальчишку во влажные простыни. Нежить и ласкать больше не хотелось, хотелось эгоистично получить свою долю удовольствия, хотелось проверить, так ли гибко это тело, как кажется. Гуро закинул длинные ноги Ванечки себе на плечи, почти грубо врываясь в жаркую влажную глубину и мальчишка, взмывая на волне удовольствия, стонал его имя, царапая спину, беспомощно тычась губами в полутьму в надежде украсть еще один поцелуй. Прочувствовав чужую благодарную дрожь, Яков покинул пульсирующее нутро, излился на плоский живот, и, выпустив из хватки гуттаперчевое тело, откатился в сторону. Мальчишка дышал тяжело и отрывисто, но уже через минуту решительно придвинулся и потянулся за поцелуем. Гуро приподнялся с подушек, словно не замечая откровенного жеста и укрыл мальчишку простыней. — Спи, я пойду к себе. Ваня отшатнулся словно от пощечины, его голос задрожал. — Вам со мной н-не понравилось? — Сколько тебе лет, Ваня?. — Семнадцать… Гуро не спеша одевался, в то время как мальчишка, насупившись, сидел на кровати, закутавшись по уши в простыню. Свечи догорели и в полутьме был виден лишь его нечеткий силуэт. — Как давно ты спишь с мужчинами? Мальчишка замер и, кажется, перестал дышать… Не дождавшись ответа, Гуро подошел к кровати, ловя в ладонь лицо подавшегося к нему мальчишки, провел большим пальцем по нижней губе и произнес чуть слышно, прямо в губы: — Всё будет хорошо, Ваня.

***

— Я же говорил вам, не стоило приглашать этого Гуро на спектакль. Он не зря считается одним из лучших следователей. Август нервничал, меряя шагами небольшую узкую комнату, больше похожую на гардеробную, хмуро поглядывая на безмятежно спокойного графа. — Вот для того я его и пригласил, — прикрыл глаза Данишевский. — Он теперь у нас на крючке. Кольцо принял, членов клуба видел своими глазами. А они видели его. Я и Ваню ему не только для проверки подослал. Теперь будет чем припугнуть. Ежели артачится начнет, явится Ванечка к его начальству с заявлением о растлении, а мы подтвердим. — Ох не знаю… Не того полёта птица. Скорее, он поведет нас в допросную. — Нет уж. Подобных ему я вижу за версту, — самодовольно заявил Данишевский. — Слишком он любит милых мальчиков и запретные развлечения, в чем мы только что сами убедились. Да и предъявить ему нам нечего. Милый музыкальный вечер? Прелестный фривольный спектакль? Да где-нибудь в Афинах его бы признали исторически достоверным. И если я правильно понял, у господина Гуро появилась еще одна слабость… — Какая именно? — насторожился Август. — Вот это нам предстоит проверить в самое ближайшее время. — Вы к себе, Ваша светлость? — Здесь нам больше нечего делать. — Мальчишку после послать к вам? — Утром. И еще: пусть завтра Хома выпустит новенького и подселит к Гоголю. Проведешь с новеньким беседу, не мне тебя учить. А Николаю напомнишь, что вечером я буду ждать его на ужин. — Сделаю как говорите. К ужину прикажете подать что-то особенное? — Нет, Коленька мальчик очень податливый, думаю, с ним проблем не будет. — Слушаюсь. Но, может быть, стоило его придержать. — Не лезь не в своё дело! — огрызнулся Данишевский. — Ступай к себе, только сначала проверь, все ли наши гости остались довольны и проводи тех, кто пожелает уехать до рассвета. Управляющий кивнул и, поклонившись, неслышно скользнул к двери. Данишевский привычным движением отодвинул одну из картин, что украшали стены комнаты, чтобы еще раз взглянуть на переплетенные на кровати тела. Темноволосый юноша так громко и правдоподобно стонал, оплетая длинными ногами спину своего зрелого любовника, украшенную многочисленными шрамами, что в паху графа сладко потянуло. «Шлюха!» Впервые иррациональное чувство ревности неприятно царапнуло за грудиной. Под ним Ванечка так никогда не стонал, даже на самой высшей точке, даже без сладко-горькой боли, на пике которой был так хорош. Но теперь Гуро не отвертится и каким бы хорошим следователем он не был, как бы не был влиятелен и состоятелен, скоро ему придется играть по его нотам. Еще немного и придет время предложить лучшему следователю Петербурга главное блюдо, а когда золотая рыбка заглотит сладкую наживку, то навсегда попадется на крючок. С такими радужными мыслями граф Данишевский удовлетворенно улыбнулся вернул хитрую картину на место и неслышно покинул тайную комнату, что была свидетелем множества непростых разговоров и гнусных человеческих секретов.