Химия - отличный предмет, и вещества интересные, 10/10, всем советую, от души, химия - это любовь, химия, х и м и я

Al+(Mg+Mn+Fe+Si+Zn+Ti+Cu+Be)

На четвёртый день пошёл дождь. Сначала суставы затекали, в пальцах мельтешили пузырьки, но на второй день это прошло. Канечка лежит на скрипучей раскладушке в саду. Старый матрац, впитавший спёртый комнатный воздух, теперь упивается запахами сада. Дача печально смотрит на них блестящим чердачным окошком, как томный кареглазый циклоп. Но Канечка не видит дачу, не чувствует жажды, голода и холода. Она видит небо и чувствует, особенно по ночам, как по спине тончайшими змейками ползают побеги вьюнка. Её глаза, некогда сверкающе-чёрные, голубеют отражённым небом. Она никогда раньше не замечала в синеве отблесков фиолетового, кораллового, изумрудного, золотого. Теперь ей открылась истина: всё, что ни есть на свете, зеркальным свечением хранится на небесах. Морщась и разглаживаясь, по небу бегут пенистые гребни туч. Авангард облачной армии бледный, полупрозрачный, шеренга за шеренгой всё крепче сбиты, всё увереннее гарцуют, и арьергард смыкает щиты в сплошную массу цвета индиго. Крупная капля призраком кометы падает рядом с Канечкой. Дача хмурится, почуяв вкус небесных слёз. За девяносто лет, что она здесь стоит, этот вкус не изменился. Канечка вдыхает воздух, перемешанный с водой. В глазах стоят небесные слёзы.

С14Н30 С15Н31СООС31Н63

Наташа потеряла с ней общий язык. Это случилось после того, как не стало Лизиной бабушки. Наташа взяла Лизу за руку, и шершавое запястье обожгло её. Лиза болезненно отдёрнула кисть и поскорее спустила рукав. - Ты что? Что случилось, Лиза? - но подруга не слышала её: напуганные глаза, сведённые в отчаянии брови говорили о том, что каждое наташино слово причиняет ей боль. Наташа и сама страдала из сочувствия и от незнания, как помочь. Она взяла ладонь Лизы. Рука была тёплая, мягкая и пластилиновая, словно без костей. Наташа сглотнула. Её уколола тревога. Все вены от запястья до предплечья были расцарапаны, усердно, методично. - Зачем, Лиз? - Да всё нормально, - нервно улыбнулась Лиза. У Наташи кошки заскреблись на душе. Она не знала, что делать и что говорить. Любые аргументы звучали пошло и пусто. Если Лиза способна убить себя, она уже не обычный человек, не изъясняется на языке привычных понятий. Как докричаться до неё? Как отговорить? Сутулая Лизина спина скрывалась в подъезде, проходило минут пятнадцать, и Наташа давала себе волю и громко, зло плакала. Если она сказала что-то не то? Как найти отклик в Лизиных глазах, теперь лишённых блеска? И совершенно невыносима была мысль, что, возможно, она видела Лизу в последний раз. В такие моменты Наташе хотелось рвануться следом, схватить её и ни за что не отпускать. Но если решимость умереть уснула в подруге, а Наташа своими подозрениями, нет, уверенностью только ранит её? И, пряча лицо в ладонях, она прислонялась к стене дома и ждала, пока станет чуть легче. Мучительно думала, как ей вести себя и как не навредить ближней своей.

O2

На него не смотрели: им любовались. Его красота рассыпалась в жестах, словах, улыбке, в поступках. Во всём он был золотая середина: не унижался в глазах окружающих и не рисовался, был общителен и не навязывался, умел сказать нужные слова и не прислуживался. И, сказать честно, бил сердца он немилосердно, но в том не было его вины: девушки в кружках и секциях оказывались как на подбор впечатлительные. О нём ничего не знали. Не подумайте, чтоб он был этаким холодным и отрешённым страдальцем, хотя внешность позволяла ему такую роскошь. Его могли бы разместить в каком-нибудь «эстетическом» паблике вконтакте или взять на роль в фильм об английских закрытых школах. Добавьте к мертвенной бледности тёмные холодные губы и белейшие волосы. Приправьте красноватыми костяшками пальцев, которые заставили бы визжать фетишиста или художника. Вы получили смертоносное оружие. Девицы искренно сгорали от любви, но признаться не решались, он оставался им приятелем, редко — другом. Они становились тихи, задумчивы, потом оживали и менялись, уверенно перекраивали свою жизнь, в них вдруг обнаруживались и сила, и великодушие, и таланты. Никто не знал, был ли он очень тактичен или действительно понятия не имел об армиях безнадёжно влюблённых. Особенно много поклонниц было у него в конно-спортивной школе. Ему почему-то всегда попадались лошади, которые бесновались, вставали на дыбы и козлили в руках и под седлом. Казалось, что он проклят, и в лошадей при виде него вселяется бес. Он падал каждую тренировку, часто не по одному разу, и всегда вставал, улыбался и снова вскакивал в седло. Зрелище было роскошное: с ссадиной или с кровью на губах, иногда со свежим синяком под глазом, всегда с улыбкой, этакий Метценгерштейн своего времени.

2Fe+O2=2FeO

- Постой, а откуда ты Катюшку знаешь? - Только не смейся: я с ней занимаюсь на конюшне. - Ты ещё и на конюшню ходишь? - Ага. Драм-кружок, кружок по фото, а мне ещё и петь охота… Он мило смеётся. - Правда, падаю всё время. - Таки всё время? - Хочешь, спроси Катю. Каждую тренировку. Хотя сегодня не падал, хах… Ой, мне пора! - На плавание? - Нет, на игру на укулеле. - Ахах! Ну, до встречи. Между деревьями виднеется белёсая фигура: человек в белом плаще, руки в карманах, смотрит неподвижно, исподлобья. - Чё там? - нескладный подросток в толстовке развязной, орангутаньей походкой отходит от автострады. - Эй, парень! Ты чё тут забыл? Фигура не отвечает. По трассе проезжает машина, тени деревьев пробегают по одежде и лицу. - Я не понял, что он тут делает? Молчание. Стая направляется к чужаку, ругаясь и поддразнивая друг друга, чтобы хорошенько разозлиться. Он медленно втягивает носом воздух, не отвечает на угрозы и оскорбления. Грязный кулак прилетает в живот. Пошатнувшись, он наконец вытаскивает руки из карманов. Смакует момент. Это даже не драка: он месит их, как тесто. С разбега прикладывает спиной к стволу, швыряет на землю и снова поднимает, чтобы размозжить лицо. Играется, как с тряпичными куклами. В нём зреет чувство, похожее на любовь. Он бьёт не сразу, сначала смотрит, где рана будет смотреться красивее. Когда двое самых сильных и самоуверенных остаются лежать без сознания, остальные убегают. Он думает о том, чтобы применить на деле навыки марафонца и догнать их, но решает отпустить беглецов. Да и грунт в лесу плохой: пружинит и чавкает под ногами. Он художественно располагает тела и набирает на стареньком кнопочном телефоне номер скорой. - Алло? Здесь двое человек без сознания, похоже, подрались. Окружное шоссе, примерно шестнадцатый километр. Велимир Красный. Ве-ли-мир. Хорошо, жду. Он убирает телефон и прислоняется спиной к стволу, мечтательно покручивает затёртую шпаргалку. Учить нет настроения. Приятное послевкусие ещё не прошло. Один из лежащих издаёт хрип. Велимир приоткрывает один глаз и вопросительно хмыкает. - Зачем ты… это… творишь? Ты мог убить. - Ну, может, мне бы и хватило злости разорвать вас, но я же держу себя в руках. - Ты психически больной, да? - осторожно избегая слова псих, скрежещет раненый. - Это не болезнь. Это эволюция. Она вылепила меня таким. В тишине ночного леса только слышно, как Велимир насвистывает популярную мелодию.

CH4

Карина закрыла окно, задёрнула штору и досадливо отвернулась. Опять митинг, опять, как нарочно, у неё во дворе — и что им неймётся? Вроде крыша над головой есть, еду всегда найдёшь и не сжигают за ересь. Этим лишь бы покричать… - Вы согласны с реформой образования? Нет? А с пенсионной реформой? Тоже нет? Но как насчёт налоговой? Что, и здесь нет? - вещал оратор, брызгая в микрофон слюнями и желчью, - Но тогда что называют здесь демократией? О, я не спорю, устраивать референдум по каждому вопросу действительно может быть затратно. Но не считаться с людьми, ради которых они должны работать? Это уже выше… Окончание фразы невозможно было услышать. Искра. Карина подбежала к окну, разум подсказывал ей, что пора тревожиться. Площадь ревела, казалось, слышны голоса не людей, а разъярённых буйволов, скачущих по ущелью высоток. Беззвучно звенело стекло фонарей под камнями и палками. Оказавшиеся на улице люди кидались в подъезды, судорожно звонили в случайные квартиры, чтобы их впустили. Им не отказывали. Сотни окон смотрели на шторм. Маленькими, как жуки, казались полицейские со своими машинами, беспомощными в сравнении со стихией. Карина пригляделась и невольно отшатнулась: на пьедестале памятника, рядом с чёрной громадной большевика неподвижнее него стоял подросток в белом плаще. Карина узнала паренька с вечеринки . Она не увидела фоне бронзы вторую, грязно-чёрную, фигуру и не обратила внимания, как над памятником бешеной каруселью вьются галки.

Al2О3+Al+(Mg+Mn+Fe+Si+Zn+Ti+Cu+Be)

Шаги? Она не обратила внимания. Здесь иногда ходили: то дед в камуфляжных шароварах и с азартно звякающей удочкой, то корова и следом её тучная хозяюшка, то чумазая ребятня, то романтичные городские. Никто не замечал Канечку: вьюнок взвился над ней бело-зелёным костром, расцвёл, спрятав от посторонних. Одежда позеленела после дождя, где-то склеилась с раскладушкой, где-то опушилась лёгкой плесенью. Шаги замолчали. - Я пришёл за тобой. Не дождавшись ответа, бледный человек в белом склонил голову набок, качнув лепестком волос, и продолжил: - Идём! Ресницы Канечки медленно опустились и поднялись. - Куда ты меня поведёшь? - К жизни. Канечка посмотрела на незнакомца, и что-то перещёлкнуло в груди. - Я… Заступорило шесторёнки в лёгких, дыхание оборвалось. Она закрыла глаза, встала, пошатнулась… звонко лопались стебли вьюнка и манника. Волоча по земле босые ноги, она приблизилась к незнакомцу, перешагнув давно развалившийся забор. Несколько секунд он с неясной целью мягко смотрел на Канечку, потом снял с её рук, волос, одежды траву и цветы, расшнуровал высокие кеды и протянул ей. - Я привык босиком, - просто сказал он, - а ты поранишься. Она внимательно и изумлённо наблюдала за ним, потом прилежно надела кеды, высунув кончик языка. Двое направились вниз по пыльной дороге, вслед за течением реки.

***

Её старомодное платье, приталенное, с высоким воротничком и дутыми рукавами, некогда синее, теперь крапчатое от грязи и плесени, не годилось для города. - Ты как? - Входи, входи… Канечка оглядывает себя. Широкая майка и джинсы смотрелись бы здорово на любой девушке, но на ней выглядят так, будто ребёнок, играя в куклы, открутил голову у старинной фарфоровой и приставил к новому пластиковому телу. - Подыщем что-нибудь позже. Мы опаздываем в художку. Хорошо? Канечка кивнула.

***

Он спрыгивает на крышу, грохоча по жести. Галки тянутся следом, как хвост воздушного змея. Он резко останавливается, птицы в замешательстве сбиваются чёрным клоком. Он следит глазами за крошечным белым человечком на улице. - Сейчас, сейчас, братья, он пройдёт… Человечек скрывается. Он закрывает глаза, считает до десяти и продолжает свой путь. Велимир привёл её на третий этаж зелёного здания с фресками рабочих и станков. Коридор пустовал: стояло лето, в школе почти никого не было. Здесь он и познакомил Канечку с учительницей рисования, Светланой Захаровной. Это была тростниковая женщина, которая говорила очень тихо и вдохновенно, словно поверяла тайну. С Велимиром они работали часами, он согласовал с ней каждый шаг в рисунке, часто наставали объяснения, с жестами, с летающими туда-сюда бровями. Светлана Захаровна качала головой на тонкой шее, спрашивала что-то и показывала в лист карандашом, который держала, как сигарету. Канечка с большим интересом наблюдала, как только что возбуждённое лицо Велимира становится сосредоточенным и преданным, как у овчарки, которая ждёт команду. Саму Канечку тоже не обделяли вниманием. Светлана Захаровна давала ей задания и с удовольствием разъясняла тонкости. Однажды она взяла нарисованную Канечкой композицию и подозвала Велимира. - Узнаёшь? Велимир стрельнул глазами на Канечку. - Что-то знакомое. - Это же Борисов-Мусатов, «Призраки». - И точно… - Канечка, это здорово, но это здорово скопировано. - Я… - Канечка растерялась, ей было совершенно неясно, что делать, когда вдруг попал в роль подлеца, - я не… - Всё хорошо, - лёгкими, как солома, пальцами Светлана Захаровна провела по её плечу, - я верю, что ты не нарочно, просто где-то увидела… И как талантливо подменены все цвета! Но это чужая картина, и придётся переделать по-своему. В тот день, засыпая в уютной Велимировой комнате (сам он теперь спал в гостиной) Канечка раскладывала по ящичкам свои чувства. С одной стороны, ей очень нравилось всё то, чем она теперь занималась: и рисование, и литературный кружок, и игра на флейте, и… но почему-то ей не хотелось никуда идти завтра. Вроде бы всё получалось, но отдачи как-то и не было. И прогулять было бы нехорошо, неприятно, и пойти — мучительно никак. Ей дали шанс — она взяла, но так же легко она была готова и отдать всё приобретённое. Странные колёсики вертелись в её голове, и она не знала, к чему ведёт их движение.