Spiderkook

Чимин всегда понимал, что эта его работа не доведет до хорошего. Он знал, что танцевать полуголым в каком-то тупом клубе на окраине Сеула — не самое лучшее, что может позволить себе среднестатистический школьник, но тем не менее зарплата там была намного выше, чем в том же ресторане быстрого питания или  же в каком-нибудь книжном магазине. И это, пожалуй, было важно. С самого детства ему твердили, что жизнь — это непростая штука, в которой все происходит по волшебству. Жизнь — это такая херня, которая неизвестно, каким местом повернется завтра и куда занесет послезавтра, а занесла она Чимина, откровенно говоря, туда, где жить просто невыносимо. Особенно в настоящее время. Еще десять лет назад у Пака была обычная семья: мать, отец, даже бабушка где-то в Пусане. Воспоминания из детства оставляли после себя сладко-горькое послевкусие, а на глаза невольно наворачивались слезы, потому что то счастье, которое когда-то было, которое когда-то преследовало по пятам и не отстранялось ни на секунду, мигом испарилось, стоило Джиён — матери Чимина — внезапно встретить другого мужчину. Статного, высокого, широкоплечего. Пак до сих пор помнил свой этот страх, свое это опасение и настороженность, когда мать знакомила его со своим новым ухажером: неким Пак Чанелем, который возвышался горой, накрывал своей черной тенью и пугал до чертиков. Чимин хранил в своей памяти все жуткие ссоры между родителями. Он помнил, будто вновь наяву, как отец наотмашь дал пощечину женщине, когда та призналась ему в своих настоящих чувствах. Помнил этот оглушительный звук чьего-то треснувшего сердца и фарфоровой вазы одновременно, которую случайно задела Джиён, отступая назад и с великой обидой во взгляде хватаясь за горящую красную щеку. На следующее утро ее уже не было. Чимин проснулся все так же в своей кровати и осознал, что его бросили, оставив на рабочем столе одну коротенькую записочку: «Так будет лучше для всех. Я люблю тебя. Прости». Джиён оставила собственного сына и уехала в другой город со своим новым мужчиной, и после этого маленький мир семилетнего Чимина начал постепенно рушиться. Если уже не разрушился полностью. Отец справлялся, как мог. Подавлял свое горе и депрессию из-за разбитого сердца, как мог, пока не решил, что алкоголь — это лучшее решение во всей сложившейся ситуации. Он запил, ушел в алкогольный загул, а  Чимин всеми силами пытался вернуться к прежней жизни, сделать так, чтобы все наладилось, но взамен получал лишь удары, синяки или сплошные носовые кровотечения. Из-за стресса, из-за страха, из-за того, что он остался сиротой при живых родителях. Отец всей душой ненавидел своего сына, измывался над ним, как только желал, но почему-то на протяжении нескольких лет получал лишь доброе к себе отношение. Каким бы Джихун не был кретином, Чимин все равно надеялся, что тот его любит. Родной сын, как-никак. Но от этой своеобразной любви чаще всего страдали ребра, одно или два, всего лишь ушибы, поэтому быстро заживали. Также страдала кожа, особенно на запястьях, она портилась, кровила из-за периодического соприкосновения с чем-то острым. Смертельно острым лезвием. Зато после этого душевная боль проходила, организм обновлялся, вероятно, выпуская из себя ядовитые капли, а лицо скрывалось за привычной маской равнодушия и безэмоциональности. Пак выживал, как только мог. Выпускал пар, как только мог, поэтому ему было простительно. Также Чимин никогда не отрицал, что ему нравились девушки, а еще он не отрицал, что ему нравились и парни. Танцуя на сцене под всем известные хиты и зарабатывая таким образом на жизнь, Пак ловил множество пристальных взглядов, обращенных в его сторону. Ему, безусловно, нравилось все это внимание к своей персоне, ему нравилось играть на нервах, резко двигать своими бедрами и подстраиваться под ритм песни, наблюдая за горящими глазами и не на шутку возбуждающимися телами. Чимин, конечно же, не был против и того, что его считали гибким. Очень гибким и пластичным, потому что он и вправду мог сделать что-то этакое (допустим, закинуть за считанные секунды ногу на выступ блестящего в свете софитов шеста), когда остальные танцоры этого точно не смогли бы вытворить. Но что, действительно, раздражало Пака: его хотели все. Все зрители и посетители клуба, которые так и намеревались затащить хрупкое тело куда-нибудь в туалет и оттрахать до потери пульса. Благо, что охрана в заведении не страдала херней, а, наоборот, действовала как раз вовремя. И однажды эта своеобразная охрана появилась и за клубом. Пак тогда вышел просто выпустить пар, покурить, сбросить напряжение и в тысячный раз осудить себя за все свои неправильные поступки. В какой-то момент появился зритель. Тот самый мужчина с вип-места, который все полчаса, что Чимин упорно работал на сцене, наблюдал за ним исподлобья и все ждал удобного момента, чтобы накинуться. И накинулся. Чуть ли не удушил, все продолжая мечтать о сочной заднице Пака, и, черт возьми, парень уже подумывал, что все-таки окажется изнасилованым на заднем дворе гребаного ночного клуба, если бы не Оно. Какое-то странное существо: то ли человек, то ли гребаный паук, которых Чимин давил своей подошвой с особой злостью и остервенелостью. Это существо с такой легкостью припечатало того громилу к стене, что даже Пак сначала опешил, сначала и не понял, что от него хотят, широко распахнутыми глазами разглядывая цветную маску какого-то инопланетянина. А этот «инопланетянин», оказывается, человеческий язык тоже знал, потому что самым любезным голосом поинтересовался, все ли с Чимином в порядке. И, черт возьми, его голос звучал настолько знакомо, отчего Пак опешил во второй раз за последние пять минут. — Постой, — парень оживился лишь тогда, когда существо уже настроено было ретироваться, действуя под каким-то гипнозом и неосознанно цепляясь пальцами за локоть героя, который спас его от неминуемого изнасилования. — Кто ты? Чимин прищурился, ожидая ответ, и сам не знал, на что надеялся. — Я… — пауза, а кто же он все-таки такой? — Я — человек-паук. Человек-паук. С того момента все пошло наперекосяк. Весь мир Чимина пошел наперекосяк, а мысли об этом гребаном пауке не давали покоя даже ночью. Что-то было в нем до жути знакомое, что-то было в нем такое, отчего Пак желал с ним встречи чуть ли не каждый раз, когда вскользь видел супергероя, пролетающего над каким-нибудь зданием. Все новости и газеты пестрели кричащими заголовками о том, что в Сеуле появилось странное существо, именуемое себя, как «Человек-паук». Люди разделились на два фронта: кто-то радовался тому, что новый супергерой помогает обычным людям и предотвращает различные преступления, а кто-то, например детектив Ли, наоборот, гневался и старался вывести паучка на чистую воду, обязуясь сослать нарушителя в тюрьму. Ведь в Сеуле и так уже были свои супергерои. Мстители, как-никак, но почему-то этих самых «Мстителей» уже давно никто не видел. Вероятно, проблемы были настолько глобального и космического характера, что на родной город времени не было от слова «вообще». Он мечтал. Чимин все продолжал мечтать о второй встрече со своим спасителем, и она, наконец-таки, наступила. Тогда-то крышу снесло окончательно. Пак сам не ведал, что творит, но, по его мнению, отблагодарить паука поцелуем — было самое разумное решение. Он не был шлюхой (он всего лишь танцевал полуголым), он не лез целоваться ко всем подряд, но поцеловать Человека-паука почему-то хотелось до дрожи в коленках. Его родинка под губой пленяла и, опять-таки, казалась до ужаса знакомой, будто бы дежавю какое-то, ей богу, а губы на вкус были слаще самой карамели. Пака понесло не в ту степь, хотелось большего, но только ему одному, видимо, потому что не прошло и пяти секунд, как герой отстранился и, словно в задницу ужаленный, подорвался и улетел далеко, высоко. В тёмное дождливое небо, которое своими каплями заливало бледное чиминовское лицо и остужало приятно покалывающие губы. Чимин всегда переступал порог дома абсолютно целым, и вот только потом, буквально через одно или два мгновения, его пуленепробиваемая маска давала трещину. Рассыпалась на миллионы осколков и сковывала все движения. Он больше не был тем самоуверенным и наглым парнем, который постоянно кидал некультурные шутки в чей-то адрес, который постоянно издевался над кем-то и старался таким образом заглушить свое неутихающее чувство горя и полнейшего одиночества. В этих гребаных четырех стенах он вновь и вновь рушился, ломался и часами заседал в ванной комнате, всем телом испытывая неприятные ощущения от режущей силы бритвенного станка, что с такой силой впивался в нежную кожу запястья. Светлый кафель окрашивался в бордовый. Капля за каплей падала на пол, смешиваясь и образовывая кровавую лужу прямо между ног. Слез практически не было, страха тоже, потому что разрезы были не очень глубокие, зато действенные. Они расслабляли, пускали своеобразный кайфовый наркотик по венам, и если с одной стороны это выглядело, как диагноз, то с другой стороны казалось абсолютной нормой. Особенно для Чимина. Особенно для него. — Открывай, блядь, — грубый, полностью пропитый голос и громкие удары в дверь заставили парня вмиг отбросить станок в сторону и начать судорожно стирать рукавом толстовки кровавую лужу. Ткань впитывала в себя все без остатка и через несколько секунд уже тяжело свисала, будто бы утягивала вниз, противно прилипая к коже и пачкая все предметы, находящиеся на расстоянии вытянутой руки. Некогда белый ободок унитаза закровился и стал мерзко-красным, некогда светлые стены и раковина сейчас пестрели темными разводами и уже, казалось, начинали подсыхать. Чимин задышал спокойнее, пытаясь остановить надвигающуюся паническую атаку, когда все звуки мигом стихли. Но радоваться было рано, потому что ровно через минуту замок с двери слетел, отлетая куда-то под душевую кабину, а взгляд, что устремился прямо на парня, хотел просверлить в нем дыру, не меньше. От отца разило спиртным, казалось, за километр, а его перекошенное лицо выглядело злобно и раздражённо. Особенно, когда перед глазами появился сын, весь перепачканный в собственной крови. Но в крови был не только он, но и практически все. — Мелкий ублюдок, ты испортил мое имущество, — пауза, один шаг и в волосы Чимина ловко вцепились, в ту же секунду со всей дури ударяя его лицо о выступающий край раковины. Из носового хода хлынула пульсирующая жидкость, а кости, казалось, вовсе переломались от такого напора. Кожа покраснела, мгновенно же оттекая. Парень, пошатываясь, схватился пальцами за нос, желая прекратить кровавый поток, но в одно мгновение просто потерял равновесие, запутался в ногах и упал на твердый кафельный пол. Благо, без происшествий, благо, позади была стена, на которую можно было спокойно опереться и подождать, пока отец сделает все свои дела и покинет комнату. Но мужчина почему-то не торопился. Он с такой ненавистью оглядывал испорченную мебель, с такой злостью сжимал кулаки, а Пак просто наблюдал за всем этим представлением исподлобья, мысленно зачитывая молитвы всем богам сразу. Он так ненавидел свою жизнь, он так ненавидел этого человека, стоящего прямо перед ним, но почему-то не мог ничего сделать. Это было выше его сил. — Купи мне пожрать, — оглушительный звук монет, бьющихся о пол, вынудил парня ненароком зажмуриться. Джихун бросил деньги ему под ноги, отдавая свой приказ и собираясь уже покинуть ванную, но что-то заставило его остановиться. Так резко и неожиданно. Он застыл на пороге, так и не решаясь повернуться лицом к сыну. — И это… Приберись здесь, — после чего ушел, оставляя Чимина в кровавом одиночестве.