Do you mind a relaxing trip?

      Может быть, Джей хотел бы, чтобы первое их признание было красивым — на фоне заката, например, или при свечах в полумраке. И чтобы целовались они не так тупо и неловко, как это вышло в лесу, а долго, вдумчиво, старательно изучая друг друга по миллиметрам. Но с недавнего времени Уолкер зарекся верить романтическим фильмам. А то признание, что вышло у них двоих — скомканое, глупое, со словами невпопад и поцелуем не к месту, — было все-таки замечательным в какой-то мере. Мастер молнии ощущал себя невероятно разбитым, бросался обидными словами, бушевал, как грозовая туча, и рыдал в голос — а Коул сказал, что любит его больше всех на свете. Это было чертовски стыдно вспоминать, но это было лучшим способом заставить себя поверить в то, что это — правда.       Это было даже иронично. Джей так долго старался стать лучше, выпендривался, как только мог, купил себе дорогие шорты, стоящие, как полфургона, на котором они ехали, старательно фотошопил свои фотографии, прежде чем залить их в сеть, ходил точно по струнке; а Баккет признался ему в любви в тот момент, когда он, несчастный, вымазанный в земле и зареванный, стоял и всхлипывал посреди полянки в лесу, уже окончательно отчаявшись в справедливости своей судьбы. И сейчас донес его, преданно прижимающегося к груди объекта своих самых тайных грез, на руках до самой смотровой площадки.       Уолкер чувствовал себя практически опустошенным, но при этом — счастливым до невозможности. Час назад казавшийся ему ужасным, разломанным на осколки мир сейчас обернулся тихим, бесконечно-сиреневым измерением сумерек с мерным шелестом деревьев, песнями цикад и запахом свежей летней травы.       Коул поставил его на землю около смиренно ожидающего их двоих фургона, смущенно погладил по голове, попросил подождать пару минут. Джей покорно улегся на кровать внутри жилой части, уставился на потолок и стал ждать, улыбаясь пустоте.       «Он сказал, что любит меня, — без конца думал он, прокручивая в голове тот ласковый шепот, которым Баккет называл его по имени. — Он сказал, что любит меня больше всех на свете».       Долго отлеживать старый матрас не пришлось — Коул зашуршал щебенкой у обочины, скрипнул дверцей, осторожно заглянул внутрь; на его лице было написано эмоция, присущая детям, которые нарисовали своим родителям кривой портрет и вот-вот лопнут от нетерпения, ожидая, как бы скорее с гордостью показать его всем.       — Пойдем, покажу что-то? — позвал он.       Джей поднялся и осторожно выпрыгнул из старого фургона. Его тотчас окутал приятный, свежий запах, какой обычно бывает в летних горах. Незнакомые пряные травы-колоски, прохладная влага, свежая сыроватая земля, сухая древесина. Пахло невероятно.       — Так красиво, — тихо заметил Уолкер, смущенно кладя свою ладонь в протянутую руку своего друга. Тот улыбнулся и кивнул, глядя куда-то вдаль. — Куда мы идем?       — Тут всего два шага, — заверил его Баккет.       Синий ниндзя проследовал за ним сквозь молодые сумерки, огляделся — прямо за смотровой, оказывается, лежала поляна, сужающаяся до тоненькой тропки, которая вилась и пропадала где-то вверху. Сейчас, глядя на все трезвым взглядом, Джей догадался вдруг, что они стояли все это время у подножия горы, которую он обогнул, сбежав в лес. Тропинка же бежала пусть и криво, но довольно точно в направлении вершины. Хотя, судя по рельефу, где-то в нескольких метрах выше располагался некий уступ.       Они поднялись чуть выше, неосознанно отворачиваясь друг от друга и невольно краснея, но все не размыкая теплых, влажных от недавнего зноя рук. И, не глядя друг на друга, почти синхронно улыбнулись где-то на середине пути. Они чувствовали себя как никогда хорошо.       — Вот, — шепнул, наконец останавливаясь, Коул, — мы пришли. Как тебе?       Да, это действительно было подобие уступа, поросшего мягкой травой, которая в полумраке казалась серой. Обрамленная молодыми можжевельниками, вязами и еще какими-то незнакомыми Уолкеру лиственными деревьями, полянка точно была создана для пикников. Что, собственно, и ждало его здесь — клетчатый плед в духе лучших романтических фильмов и корзинка. Стаканы с надписями, сделанными каллиграфическим почерком с завитушками — видимо, от руки: «розовый лимонад», двухэтажные бутерброды с рьяно пахнущим летним салатом и отбивными, и бутылка с водой, поставленная на телефон с включенным фонариком — дорожное подобие нормального фонаря.       — Извини, — виновато произнес Баккет, — свечек не нашел.       Джей повернулся к нему, глядя на него, точно на сошедшее с небес божество. В происходящее все еще верилось слабо.       — Я просто решил, что сегодня слишком важный день, чтобы ужинать в душном салоне, — прибавил Коул, отводя задумчивый взгляд куда-то прочь, в чернеющий густой лес. — В конце концов, мы… так долго ждали этого всего, и здесь такое чудесное небо, и воздух… Мне кажется, эта поездка вряд ли когда-то повторится.       — И, — счастливым шепотом отозвался Уолкер, — чтобы я немножко успокоился, да?       Коул смущенно засмеялся.       — Да, это тоже.       Мастер молнии шагнул вперед, обхватил его руками, закапываясь носом в пахнущую чем-то теплым и уютным футболку.       — Спасибо, Коул. Знаешь, ты — это самое лучшее, что случалось со мной в жизни.       Баккет обнял его в ответ, положив руку на его затылок и ласково взъерошив ему рыжие волосы.       — То же самое, приятель, — тихо произнес он.       Они простояли несколько секунд, наслаждаясь тишиной и не желая прекращать объятия. В конце концов где-то в лесу застрекотала первая цикада, и Уолкер отстранился, приняв это за бессловесный сигнал.       — Ладно, — сказал он, словно стараясь оправдаться, — пора уже есть, да?       — Пора, — согласился Коул. — Вообще-то давно пора.       — А я тебя все держу, — вздохнул Джей, садясь на плед и протягивая руку за огромным треугольным бутербродом. В нос ударил запах свежего огурца и жареной курицы. — Не даю поесть человеку. Нет мне прощения.       — Я без тебя выпил свой лимонад, — признался Баккет. — В свою защиту могу сказать, что он не был отравлен и что я его тебе категорически рекомендую.       — Правда? — синеглазый паренек протянул руку и вцепился в ближайший стаканчик, старательно жуя бутерброд. — Черт, он пахнет просто умопомрачительно. Ты говоришь, он с клубникой?       — Ага, с клубникой и мятой. Когда-то еще был со льдом, но, увы, уже нет.       Джей фыркнул, пробуя напиток на вкус.       — О ПМК, — вздохнул он, — это великолепно. Этот день становится все лучше и лучше.       — Уже вечер, — негромко возразил Коул, жуя второй двухэтажный бутерброд.       — Ну, — отмахнулся Уолкер, — вечер так вечер. В любом случае это все — сегодня, и… ой, — он вдруг посерьезнел, и в его глазах появился искренний ужас.       — Что? — встрепенулся мастер земли.       Джей виновато засопел, перестав даже жевать бутерброд на один миг, и потер предплечье рукой.       — Ну, — вздохнул он, — мы же должны были… ты хотел… в пещеры какие-то с сосульками, и там самоцветы, как в майнкрафте, а из-за меня…       — Джей, — полушепотом произнес Баккет, подвигаясь поближе. — Ты серьезно? Я… я полтора года ждал, что когда-нибудь смогу сказать тебе, что я люблю тебя. Это самый лучший день за это лето, за год… черт, может быть, это вовсе лучший день в моей жизни. Я еще никогда не чувствовал себя таким счастливым.       — Правда? — Уолкер поднял голову, и его синие глаза засветились в отблесках импровизированного водяного фонарика.       — Конечно, — улыбнулся Коул. — Я так долго об этом мечтал… — он откинулся на покрывало, держа бутерброд над собой, точно ориентир, и мечтательно вздохнул. — Знаешь, эти полтора года были такими странными. Я так хотел, чтобы у меня было что-то, доказывающее, что я тебя люблю, но в то же время так старался скрыть ото всех этот факт. Например, когда меня приводило в восторг то, что ты садишься рядом со мной за обедом. Знаешь, как я был счастлив? Да я умирал на месте.       Отчаянно краснея и стараясь скрыть наползающую на лицо улыбку, Джей сидел, поджав к себе коленки и пряча лицо в ладонях так, чтобы сквозь пальцы можно было наблюдать за своим собеседником. Баккет смотрел в небо; его темные волосы разметались волнами по пледу, и невероятно хотелось их коснуться.       «А впрочем, — подумал он, — что меня держит?»       — И еще… эм, — Коул запнулся, с некоторым сомнением глядя на Уолкера, — ты… что делаешь?       — Я очень давно хотел потрогать твои волосы, — признался Джей.       — Правда?       — Ага. Они так красиво блестят, — мастер молнии нерешительно отодвинул руку в сторону, — то есть… можно же, да?       — О мой Первый Мастер, чувак, конечно, — тепло заверил его Баккет. — В любую секунду. Если они не грязные, потому что иначе это было бы ужасно.       — Ну, судя по звукам из душа сегодня утром, у меня есть разрешение? — хмыкнул синий ниндзя, заботливо поглаживая пальцем одну из прядок.       Коул посмотрел на него с задумчивой нежностью.       — Конечно, — сказал он.       — А знаешь, — прибавил Уолкер, — я ведь очень любил, когда ты проходил мимо и случайно меня касался. Или когда брал за руку при приветствии, или еще что-нибудь. Даже если хлеб передавал, я думал: ого, он меня коснулся, я такой крутой, — он засмеялся, прикрывая глаза. — А еще… а еще я очень радовался, когда ты предпочитал мое общество чьему-либо еще. И, чел, я был так счастлив, когда ты самый первый поздравил меня на день рождения. Правда, я чуть не умер от радости.       — Ты был такой сонный, помятый весь, — подхватил Баккет, — еще растрепанный, непричесанный… я к тебе подбежал, а ты даже не понял, чего я от тебя хочу. Ты был такой невозможно хорошенький в тот момент!       Джей запнулся, чувствуя, как к щекам приливает краска.       Коул сказал, что он был хорошеньким в тот момент. Нет, дело даже не в том, каким мастер земли видел его, а в том, что он это запомнил, что обратил на это особое внимание, что хранил это воспоминание в своем сердце до нынешнего момента. Значит, картинка сонного, мямлящего невразумительные слова благодарности Уолкера значила для него что-то. Черт, Уолкер никогда не чувствовал себя так. Переволновавшись, он ощутил даже, что кровь стучит в ушах, точно бы повторяя одну и ту же фразу: он запомнил, он запомнил, он запомнил.       «Она бы никогда не заметила таких деталей, если бы мы все еще встречались», — неожиданно для себя понял он. В груди стало тепло-тепло, и срочно захотелось ответить Баккету чем-нибудь не менее сокровенным. Порывшись в воспоминаниях, Джей выпалил, отчаянно краснея:       — А я… а я совсем безумец. Я заказал твой плакат, чтобы любоваться на него, и спрятал в ящике, но подумал, что меня могут спалить, и я для этого скупил все плакаты нашей команды, что были в той серии, чтобы смотреть только на тебя, и я спустил всю зарплату на них и потом едва перебивался… А ты меня еще кормил, а я тебе сказал, что на Нию все потратил. Помнишь?       — Помню, — Коул помолчал, потом поднялся на локте. — Стой, погоди-ка, а что за плакаты это были? Это те, на которых я сижу на стуле, как идиот?       — Не, — Уолкер мотнул головой. — Где ты такой… ну, на темно-сером фоне с расстегнутой рубашкой?..       — Ох, — засмеялся черный ниндзя, — даже так?       — А что, — смутился Джей, — ты там очень даже ничего.       — А я только твои фотографии в галерею сохранял, — вспомнил Коул и, потянувшись за телефоном, который освещал их на тот момент, откусил еще кусок бутерброда. — Глянь, у меня целая папка есть, я ее специально запаролил.       Джей торопливо пробежал глазами по экрану. В углу мелькнула циферка: «354». Подавившись несуществующей едой, он прикрыл рот рукой и продолжил смотреть. Да, это действительно была забитая его фотографиями папка, и здесь был, пожалуй, практически весь его инстаграм. Уолкер в плаще, Уолкер в рубашке, Уолкер в толстовке, в горах, на поле, на море, в каюте, на тренировке, на фотосессии, везде. Сюда вместились даже те фотки, которые, видимо, были сделаны исподтишка, а не взяты откуда-либо.       — Чувак, — изумленно прошептал он, — это серьезно?..       — Ну, — замялся Коул, откладывая свой сэндвич в сторону, — да?.. Я просто экономил на мобильном интернете, чтобы подкармливать своего одного голодного синеглазого друга, и поэтому скачал себе все, что было, чтобы втайне на тебя смотреть. А, и еще я создал себе тайный аккаунт, чтобы писать тебе, что ты изумительно выглядишь.       Они несколько секунд смотрели друг на друга, после чего рассмеялись, склонив головы.       — Этот день все безумнее и безумнее, — улыбнувшись, тихо сказал Джей. — Но мне это чертовски нравится.       Черный ниндзя подвинулся ближе, осторожно накрыв его руку своей теплой ладонью. От этого робкого прикосновения — первого, что вышло за рамки дружеской болтовни — у Уолкера вдруг пробежала стайка мурашек по спине. Покраснев, он взволнованно засопел и отвел взгляд.       — Мне тоже, — прошептал Коул и, еще больше сократив расстояние между ними, поднял голову. — Звезды такие красивые, — прибавил он.       — Да, — выдохнул мастер молнии, ощущая, как контрастирует тепло ладоней и тела Баккета с прохладой летней ночи. Звезды и вправду были изумительными; так и манили, манили поднять взгляд и, завороженно затаив дыхание, не отводить до самого утра. Забыв даже о том, что чуть поодаль на пледе стоят бутерброды и лимонад, он просто придвинулся вплотную и успокоенно положил голову на плечо своему другу. Коул замер, видимо, приноравливаясь к новому шагу, а потом размотал повязанную на пояс толстовку и, обняв Джея, укрыл его. Ткань была теплой, мягкой, и от нее пахло домом — их комнатками в храме, древесиной, чаем и какой-то сладкой выпечкой.       Уолкер прикрыл глаза.       — Скажи, — медленно произнес он, словно бы подбирая слово за словом, — там, на крыше… ты сказал, что можешь исполнить любое свое желание сам. Что это было за желание?       Баккет улыбнулся и дохнул теплом куда-то ему в макушку.       — Честно? — отозвался он. — Я очень сильно мечтал поцеловать тебя однажды. И я подумал, что если буду тем человеком, в которого ты сможешь влюбиться, и человеком, который будет достоин любви, то однажды добьюсь своего. Что если нам суждено быть вместе, то так и будет.       — Ну, — лукаво заметил Джей, — ты мог и просто без предупреждения поцеловать меня. Это бы считалось?       — Не-а, — нахмурился Коул. — Насильственные поцелуи — это ужасно. К тому же, я хотел, чтобы мое лицо сохранилось целым. И позвоночник тоже. Ну, и дружба между нами — это тоже очень важно, в конце-то концов. Я не мог потерять все и сразу. Я хотел, чтобы у меня было хоть что-нибудь.       Он умолк, наклонившись к мастеру молнии и отстраненно уткнувшись носом ему в кудрявую макушку, и отстранился спустя миг, вздохнув с некоторой печалью. Джей поднял голову, подаваясь вперед. Они все еще не расцепили рук.       — Ну, — едва слышно произнес Уолкер, — зато теперь у нас есть все, что нужно, правда? Мы ведь ничего не потеряли, просто получили что-то еще, и все…       — Да, — откликнулся мастер земли, и в его глазах вдруг появились ласковые искорки. Джей видел их слишком отчетливо — их лица разделяли всего несколько сантиметров. Еще никогда он не сидел так близко к Баккету — даже его дыхание ощущалось где-то в районе губ.       — Коул?.. — сорвалось с уст само собой.       — Джей, — прозвучал в ответ едва слышимый шепот, — можно поцеловать тебя?       — Что…? — бестолково переспросил Уолкер. В первый миг слова запутались в клубок от смущения и накатившего сладостного волнения, но потом он едва не рассмеялся вслух оттого, насколько курьезным выглядело все происходящее за этот день. — Коул… ты серьезно? Я ждал этого всю свою никчемную жизнь, а ты спрашиваешь, можно ли поцеловать меня?       Баккет смущенно и сердито засопел (так он делал обычно, когда бьющуюся наружу влюбленность не удавалось скрыть за маской недовольства).       — Заткнись и дай мне побыть хорошим парнем, — шутливо-грозно пророкотал он.       Джей улыбнулся, чуть опуская подрагивающие ресницы и ощущая, как он наклоняется ближе.       — Можешь больше не сомневаться, — едва слышно ответил он, — самый лучший парень на земле.       И сомкнул веки, ощущая, как Коул касается его губ.       Потом, оглядываясь назад, Уолкер понял с удивлением, что именно так и представлял себе идеальный поцелуй. Это было нечто, совершенно непохожее на произошедшее в лесу, на это спонтанное, резкое, неумелое выражение так долго скрываемых чувств. Нет, это было медленно и ласково, с привкусом розового лимонада на кончике языка, с запахом буйных горных трав, с отблесками светлячков на вьющихся прядях. Это было лето без единой тайны, мятая подстилка со щекочущим ногу где-то в районе щиколотки цветком, звук птиц-полуночниц с хрипловатым дыханием из уст в уста. Руки Баккета, мягко скользнувшие по шее к волосам, зарывшиеся в прядки, притянувшие ближе. Искристо-колючее, жаркое волнение, расползшееся по грудной клетке и животу. Восторг до дрожи в руках, лежащих на очеркивающих лицо Коула линиях подбородка и скул. Пьянящая голову влюбленность. Июнь. Россыпь звезд. Путешествие на двоих.       Наверное, это должно было начаться так, чтобы эта поездка казалась им двоим бесконечной. Или, может быть, закончиться так, чтобы вышла красивая сказка. Но получилось совсем непредсказуемо — и это была их собственная история, которую неудачный нехудожник-неинженер Джей Уолкер посчитал самой лучшей на земле.       Они отстранились друг на друга. Их лица разделяла всего пара сантиметров. В лунном свете было видно, что Коул улыбается и — мастер молнии почти интуитивно это ощутил — смотрит на него с нежностью.       — Это так невероятно, — произнес он шепотом.       — Ага, — вполголоса ответил Джей и беззвучно засмеялся, склоняя голову и прикасаясь к его лбу своим. — Знаешь, ты так странно целуешься.       — Правда?       Уолкер чуть помедлил, глядя вниз, на его руки и на подстилку.       — Да, — тихо признался он. — Как будто… как будто ты говоришь «я люблю тебя», но без слов, а просто так.       Мастер земли провел пальцем по его щеке, неосознанно заставляя поднять голову, и Джею показалось, что его глаза светятся изнутри неуловимым переливчатым светом.       — Может быть, — сказал он, — это потому, что я правда люблю тебя?       Синий ниндзя выдохнул с намеком на счастливый смешок.        — Я и подумать не мог, что твои признания в любви настолько изумительные.       Он отклонился назад, шепнув: «хэй, иди сюда», — и потянул Баккета за собой, снова прильнув к его губам и закрыв глаза. Под лопатками почувствовалась складками клетчатая ткань подстилки, под ней — примятые травинки. Джей не хотел ощущать больше ничего, кроме этого — и тех ненавязчивых, аккуратных, тактичных и вместе с тем таких кружащих голову ласок человека, которого он любил больше всего на свете.       Да, подумал он, Коул был прав на тысячу процентов в том, что сказал минуту назад. Целуясь с девочками из своего класса или двора или зажимаясь с Нией в темном уголке, мастер молнии чувствовал себя совершенно иначе. «Ничего себе, — думал он, — я целуюсь. Это так круто. Я такой взрослый и брутальный парень».       А сейчас он целовался с Баккетом. С человеком, у которого были такие невероятно мягкие волосы, дотронуться до которых он мечтал так давно. У которого были теплые руки, который умел коснуться так, чтобы по коже пробежали мурашки, а в груди стало сладко-горячо. У которого были темно-серые глаза и сверкающая улыбка. Которому можно было доверить самые сокровенные тайны, плакать при нем, смеяться, быть собой и не бояться ничего, знать в глубине души — все будет хорошо. С человеком, которого Джей любил всем своим существом. О котором думал днями, неделями, месяцами… и даже сейчас — все о нем, все про него. Коул Баккет — привкусом клубничного лимонада на губах. Коул Баккет — беспорядочным сопением и улыбками сквозь поцелуй. Коул Баккет — бесконечной искренней любовью для Джея Уолкера.       Пели ночные цикады в летних горах, смешивая свой стрекот с голосами затаившихся в кустарнике птиц, и мастеру молнии казалось, что этому дню никогда не будет конца.       А потом его уха коснулось что-то мокрое и холодное и фыркнуло.       Наверное, своими дальнейшими действиями Джей нанес своему новоиспеченному парню неизгладимую моральную травму. Потому что посреди идеального, с точки зрения Баккета, поцелуя он вдруг заорал не своим голосом, вскочил с подстилки и вжался всем телом в черного ниндзя, уткнувшись носом ему в плечо и мелко дрожа.       — Коул!.. — завыл он куда-то в ухо своему ошеломленному другу. — Коул, меня что-то холодное коснулось, как рука зомби, Коул, я точно уверен, оно было живое! Я не хочу умирать, Первый Мастер Кружитцу, пощади меня! Коул, умоляю, посвети туда!       — Что такое?.. — ошарашенно переспросил мастер земли, положив ему на спину свою руку и пытаясь понять, хочет ли он отцепить от себя насмерть перепуганного Уолкера или, напротив, обнять и постараться утешить. — Что там было?       — Что-то мокрое, — жалобно запричитал Джей, — и очень страшное. Оно дышало мне в ухо, как смерть.       — Может, тебе показалось? — неуверенно предположил Баккет.       — Нет! — воскликнул тот, еще более усердно стараясь потеряться в футболке Коула и тем самым спастись от всех опасностей раз и навсегда. — Оно там точно было, такое склизкое, фу… Пожалуйста, посвети, а то я сейчас умру от неизвестности!       Одной непослушной рукой мастер земли дотянулся до телефона, второй успокаивающе погладил Уолкера по спине, произнеся что-то вроде «ну, ну, все хорошо». Потом включил фонарик и задержал свой смартфон на уровне вытянутой руки. В луче, охватившем пятнышко травы и кусочек подстилки, не выискалось ничего похожего на зомби, смерть во плоти или хотя бы огромного слизняка.       — Вот видишь, — совершенно не веря в собственные слова, дрожащим голосом произнес Баккет, — все хорошо. Тут никого нет…       В тот миг, когда изголодавшаяся лисица скользнула в луче фонарика стремительной тенью, они заверещали уже вдвоем — и так, что потом дались диву, как не разрушили скалы этим синхронным душераздирающим воплем. Давно привыкшая к нервным и крайне впечатлительным туристам лиса молча уселась в трех метрах от них и наблюдала, как парни, повалившись друг на друга, путаются в собственных конечностях, ругаются ломающимися голосами и нервно смеются, пытаясь подняться.       — Лиса! — наконец, радостно, как ни в чем не бывало, возвестил Джей. — Вот кто пыхнул мне в ухо! Зараза, я чуть не получил нервный срыв!       — Бестактная какая-то лиса, — растрепанный и бледный, Коул сел на покрывале и облокотился на собственные коленки. — У нее нет понятий о личном пространстве.       — Представь только, как ей обидно, — засмеялся Уолкер. — Пришли какие-то два гея и целуются на ее полянке.       Баккет вытащил травинку из волос, отряхнулся.       — Я пансексуал, — невпопад сказал он.       — Би, — отозвался Джей и протянул ему руку. — Наверное. Приятно познакомиться.       — Взаимно, — засмеялся Коул.       Лиса чихнула.       — Она такая милая, — восторженно протянул Уолкер и повернулся к своему темноволосому спутнику, чей силуэт едва различал во тьме. — Давай ей отдадим остатки бутербродов?       — Но это наш ужин… — беспомощно возразил Баккет в тот миг, когда Джей, не выслушав даже ответ, метнул обкусанный сэндвич в сторону лисицы. Та ткнулась носом в предложенное угощение, раскопала в нем куски курицы и радостно зачавкала, склоняя голову набок и подняв хвост. — Я бы хоть хлеб с овощами оставил, — сокрушенно прибавил он.       — Я оставлю себе только один овощ, — пообещал Уолкер, кидая в лису отбивной из второго бутерброда. — Тебя.       — Спасибо за издевательство над моим именем, — беззлобно фыркнул черный ниндзя. — Ты засранец, кстати.       — Ты, — лучезарно улыбнулся Джей.       Коул с нежностью посмотрел на него.       — А может, ты? — произнес он и обнял смеющегося и восклицающего «нет, ты!» мастера молнии, шутливо целуя куда-то в рассеченную бровь. — Как меня вообще угораздило в тебя влюбиться, когда ты такой засранец?       — Не знаю, — радостно откликнулся рыжий паренек. — Это я у тебя спросить должен.       Баккет прикрыл один глаз, наблюдая вторым, как лиса увлеченно жует бутерброд, и тепло засопел куда-то в кудрявую макушку Уолкера.       — Шучу, — прошептал он. — Ты самый лучший на свете.       Джей зажмурился, утыкаясь носом в его плечо и чувствуя себя невероятно счастливым.       — Нет, — в конце концов, ответил он, — ты.

***

      Они вернулись в фургон довольно-таки рано относительно прошлых ночей. Раньше, полные энергии и сил, они носились за стенами белого фургона едва не до полуночи (что в принципе было крайне странным для правильного во всем и вся Коула). Но сейчас Джей чувствовал себя выжатым лимоном. Даже не просто выжатым, а перекрученным, растерзанным, растоптанным, трижды ударенным о стену и распыленным на частицы лимоном. Но при этом он был еще и счастлив. Поэтому, доползя до кровати и поправляя растрепанные (по большей части руками Коула) рыжие волосы, он забылся сладким сном буквально через десять секунд после того, как улегся на белую простынь прямо в повседневной одежде.       Баккет посмотрел на него ласково, улыбнулся самому себе и уселся на узкой кровати, подтянув к себе ноги. Он чувствовал себя как никогда хорошо и умиротворенно, несмотря даже на легкий голод (черт бы побрал эту лису). Джей сопел на соседней койке, подмяв легкую простынку под усыпанную веснушками щеку. Такой худой и угловатый, рыже-кудрявый, похожий на ребенка, спящий, точно убитый, и улыбающийся во сне.       «Мой», — с каким-то странным триумфальным восторгом подумал он и зажмурился, притягивая к себе коленки и обхватывая их руками. Несколько секунд посидел так, склонив голову вбок и глядя куда-то в пустоту, потом ткнулся лбом в собственные руки, не в силах сдержать наползающей на лицо счастливой улыбки. Он был так сильно переполнен чувствами, как никогда прежде.       А потом выхватил из кармана телефон и напечатал короткое сообщение:       «Да, мы встречаемся».       И отметил еще неизвестный списку контактов номер коротким словом «Дэн».       Откинулся на подушку, полежал немного, глядя в потолок. Достал телефон снова, прибавил: «Я, кажется, сейчас умру, потому что не верю, что это правда, но это действительно так, и ты был прав насчет того, что я ему нравлюсь». Потом положил его на пол около кровати и умиротворенно вздохнул.       Теперь все было так, как нужно.       В тот момент, когда границы далекого мира грез перед Коулом начали постепенно стираться, и кровать обернулась пушистым облаком, а ночной воздух — ароматами божественных сладостей, в реальность его вдруг вернул резкий вопль:       — Коул!!!       Баккет вздрогнул и едва не грохнулся с койки на пол.       — Что ты кричишь?.. — отозвался он.       — У меня есть очень важный вопрос! — взволнованно воскликнул Уолкер. Он сидел на соседней кровати, сложив ноги лотосом и склонившись вперед. Его рыжие вьющиеся пряди торчали во все стороны. Он дышал тяжело. — Как ты нашел меня там, в лесу? Я ведь ушел так далеко, и земля была сухая, я даже не оставил следов!       Коул обессиленно выдохнул, закидывая руки за голову и принимаясь буравить потолок отсутствующим взглядом.       — Честно? Не знаю, — задумчиво произнес он.       — Но что ты делал? — беспокойно вымолвил Джей. — Ты же как-то меня нашел!       — Ну, — смутился Баккет, — я… очень сильно волновался за тебя, и попросил Первого Мастера, чтобы он помог мне тебя найти, потому что я не знал, жив ли и цел ли ты…       — И? — вытянулся в струнку мастер молнии.       Коул помолчал несколько секунд.       — Я видел искорки, — сказал он наконец. — Синие. Они вели меня к месту, где ты был. Но я видел их, когда закрыл глаза.       — Что?.. — севшим голосом переспросил Уолкер.       — Ну… да, — неловко повторил черный ниндзя, — как-то так… Я подумал, может, это что-то вроде осколочков твоих чувств, которые ты оставляешь после себя, когда испытываешь сильную горечь или типа того? А я почувствовал их, потому что я тоже мастер стихии?       Джей долго не отвечал, глядя на него ошеломленным взглядом и сидя так же прямо, а потом шумно вздохнул и потер подбородок.       — Не знаю, — сказал он. — Спросим у сенсея, когда приедем домой.       — Да, — с облегчением согласился Баккет. — Ты прав.       Стало слышно, как Уолкер укладывается спать по новой, потом — встает и роется в вещах под койкой, достает майку и шорты мягкой ткани, с шумом переодевается и в третий раз ложится на кровать. Улегшись, он несколько секунд провел беззвучно, а потом громко и устало вздохнул. Позвал шепотом:       — Эй, Коул?       — Мм? — сонно отозвался тот.       — Я тебя люблю.       Мастер земли улыбнулся, прикрывая глаза и чувствуя, как сердце в груди бьется, как маленькая теплая птичка-сойка с синими перышками.       — Я тебя тоже, — ответил он. — Больше всех на свете.