Сжигая мосты

Большой город понравился Степану. Николай Васильевич помог ему устроиться писарем, они иногда встречались, но у Гоголя теперь были свои задачи, а у Тесака – свои. Он работал тихонько, исправно, начальство было довольно. Но что-то все равно было не так. Вроде и жалование приличное (сменил гречневик свой замызганный да сапоги на более достойное столицы одеяние), и на службе-то все в порядке было, и в городе посмотреть есть чего, театры всякие, и набережные, и залив – он особенно понравился. Еще Тесак любил в порту гулять, рот раззявит и гуляет, смотрит, как огромные, стало быть, суда разгружаются, потом загружаются, потом уходят в море. Гоголь старался Степана таскать по литературным вечерам, да вот заумно там все было, так что он все больше помалкивал. Понимал он, что Николай Васильевич чувствует свою, так сказать, ответственность за него, навроде протеже (слово-то какое!), и переживает, наверное, как бы Стёпа его имя доброе не загадил своими неумелыми действиями. Однажды вот записку прислал, дескать, встречи просит, в ресторацию какую-то пригласил. А Тесак и согласился, все одно делать ему особенно нечего было. Одиноко было ему в большом городе. Вроде люди, люди кругом, люди, а словом перемолвиться и не с кем. Когда совсем уж плохо было, говорил с василинкиной куколкой, и чудилось ему, что куколка та все разумеет, сочувствует ему, подсказывает, как тоску развеять. Дескать, тут в сады сходи, погуляй, здесь – музыку послушай как играют хорошо, а тут – поработай до упаду, чтобы не было места тоске. И легче становилось ему, вроде как голос родного дома дарил утешение ему. Он даже письма в Диканьку писал, Вакуле написал и Бомгарту, и от последнего ответ получил. Все в порядке в Диканьке, новый пристав с новым писарем новые порядки устанавливает. Мельницу восстанавливают, выкупил ее Манилов, будет там, значить, производство хлеба налаживать. Вроде и радостно было от того письма, что все в порядке, а и задевало сильно. Он-то наивно полагал, что тосковать по нему будут, вспоминать, что был такой славный парубок Тесак, исправно работал, людям помогал, стало быть, а вона как – и никому та память и не нужна вовсе. Понял тогда Степан, что Николай Васильевич про мосты сожжённые говорил – вон оно. Некуда больше возвращаться. Потопчешься по краю обрыва да и вернешься в квартеру казенную, потому как нету больше той ниточки, что связывала б его с Диканькой. Разве приезжать туда навроде путешественника, а это больно будет. В родное место чужим человеком вертаться! Нехорошо. Николай Васильевич вовремя явился, и Степан, который приехал аж за полчаса и топтался у входа, туда-сюда расхаживая, поспешил к нему. Боязно самому в ресторацию заходить, все боялся он. Вроде и сюртук на нем столичный с пуговицами медными, форменный, и усы пострижены, и волосы назад воском убраны, и шляпа без пятен, сапоги начищены, а все ему кажется, что через эту франтовость нет-нет, да и проскальзывает селюк малороссийский, и что всем это видать: и швейцару у дверей, и кто еду разносит, и господам в новеньких колясках, и даже мальчишкам-газетчикам. Все будто бы видели Степана насквозь и осуждали за то, какой он деревенский и есть. Стыдно было отчего-то Тесаку, хоть он и понимал, что у всех тут в Петербурге дела свои, и уж точно он в эти дела входить никоим образом не может, но робость присутствовала в скособоченной фигуре писаря, в его затравленном взгляде и общей неказистости. - Здравствуй, Степан. Как похорошел! – сразу добрым словом приласкал его Гоголь, - Столичный житель теперь уж совсем. Пойдем пообедаем, я с утра ничего, кроме чаю, в рот не брал, а здесь говядину делают так, как ты нигде не едал. Немудрено, говядиной-то Тесак редко разбавлял скудный рацион в деревне, да и здесь больше на рыбу и птицу налегал, дешевле она. А остаток жалованья откладывал. Мало ли, когда пригодится. Однажды вот пригодилось, и он Василинке куклу красивую отправил, Вакуле – красок, кистей и бумаги, пусть малюет, любит он это дело. И Бомгарту купил фляжку хорошую. Все отправил. Гостинцы, значит. А и то остались гроши, их и откладывал. Вот сейчас немного на ресторацию потратит. - Дело у меня к тебе, Степа, - обратился к Тесаку Николай Васильевич. Большой человек теперь Николай Васильевич! Писатель! В книжных лавках лежат его произведения, а и Тесак от него же в подарок получил книжку тоже. Прочитал. Ему даже понравилось, хоть сердце и щемило. Не так оно все было, ну так это и вымысел художественный, как Николай Васильевич ему объяснил, что в книжках совсем необязательно, чтобы правдой все было, главное, какая идея заложена, а идеи-то Тесак особо и не сыскал, как ни старался. Но поблагодарил и вежливо покивал. - Видел я, как ты с оружием управляешься. Ловкий ты, Степан, сильный. - Ну так я… Да. – подтвердил Степа. А чего барышню строить да отнекиваться? Стреляет без промаха, врукопашную ходить – милое дело. Руки длинные, удар тяжелый, глаз острый, и врасплох не застанешь. - Не хочешь ли применить свои умения? - Это как же? - Видишь ли, Степан… И поведал ему Николай Васильевич такое, от чего у Тесака волосы дыбом бы встали, коли не были б воском убраны. Дескать, поэты, и они супротив нечисти, а еще супротив Бенкендорфа, который, стало быть, Гуро начальник, и из-за него Бинха-то убили. А Гуро затеял недоброе по приказу, и они, стало быть, хотят пресечь, но нужны боевые единицы, а Тесак на таковую вполне себе подходит. - Ты пока не отвечай, подумай, - предупредил всякие разговоры Николай Васильевич, - Я подожду. Рассказывал о тебе, знаешь, Александр Сергеевич хотел бы с тобой познакомиться. - Это еще кто таков? - Пушкин. - Как это – Пушкин? Который… - Который. Привык ты себя принижать, Тесак, а не надо этого. Подумай. А вот и говядина наша, чуешь, как пахнет? М-м-м... Я за ответом через неделю пришлю. А лучше сам заеду. Знаю, где квартируешься. Тесак и задумался. Хотя думать-то было и не о чем. Не обременен он ничем, окромя службы, а тут, глядишь, и пригодится. Надо бы вечером с куколкой посоветоваться – что она подскажет? А может, и не куколка та вовсе советы ему давала, а его собственное, тесачье, сердце.