Сжигая мосты

На собраниях общества ему было неловко. Все поэты, аристократы, писатели, один он, Тесак, не пришей кобыле хвост. Стрелял метко – да. Сила в жилистых руках была редкая – тоже да. И, вроде, более ничего с тебя и не требуется, а все ж неловко. Но поэты ему нравились, хорошие это были ребята, веселые, на язык острые, смеялись громко, пили много, но и на тренировках, когда все уезжали в чье-то там имение и там в лесу стрелять учились да сабельный бой отрабатывали, не знали устали, били без промаха и готовились. Александр Сергеевич был доброй и большой души человек. Росточком невелик, лицо некрасивое, но подвижное, а как смеялся, а как говорил – будто ручеек течет, а не речь молвится! У Тесака всякий раз аж рот раскрывался от такой красоты. Стихи свои читал, их ладный слог, гладкий да четкий, душу Тесаку лечил, как и все прекрасное, до чего Степа был жаден и восприимчив. Совсем юный Михаил Юрьевич был умный молодой человек, талантлив сверх всякой меры: и рисовал, и в стихи, и в прозу, и мундирчик носил так залихватски, и охотно его Степан мог представить на поле брани. Одно было в юноше опасно: не в меру длинный язык. Шутил зло, но метко, любил вывести собеседника из себя, смеялся потом. Доведет однажды это его до слишком раннего конца, так все думали, и Тесак был согласен. Кто он был такой, чтоб с умными людьми не соглашаться? Особенно нравился Тесаку приезжий москвич, который появлялся редко, производя всякий раз сильное впечатление: было ему лет сорок пять, во всяком случае, на вид, статный, одет богато, в бою страшен. Говорил много, знал историй огромное количество. Правда, Сан Сергеич шепнул, что не всему стоит верить, де, Федор Иванович человек увлекающийся, сам не всегда помнит, где приврал, а главное, предупредил, что за карточный стол с ним садиться ни в коем случае нельзя. Тесак и не садился хотя бы и потому, что карты видел только в чужих руках всегда, его игра никогда не прельщала. Федор Иванович обещался приехать, когда «все будет готово», но что готовили, к какому сроку и зачем – этого вслух никогда не говорили, а приставать с вопросами Тесак не привык, он больше наблюдал да тренировался. Стрелять стал лучше, с саблей научился обращаться, даже с ножом мог пойти на противника. - Помните, - говорил Александр Сергеевич, окидывая их невеликое собрание лучистым взглядом серых с синевой глаз. – Ведьмы – это вам не графья на дуэли. Они не будут действовать, как должно. А будут стараться вас изничтожить методами действенными и подлыми. Надо быть начеку! Голова и сердце должны быть холодными. Тут он так по-особенному на Тесака посмотрел и добавил: - Могут быть сюрпризы, но сперва бьем, потом думаем. Гоголю не нравились все эти разговоры о битвах, о том, как лучше отрезать голову колдуну, чтоб наверняка, кривился Николай Васильевич, но молча слушал. Не умел драться Гоголь, так себе был фехтовальщик, а когда из пистоли в цель попадал, сразу пугался, словно не ожидал. Но решимость в его глазах была написана четко, и явно было, что хочет он отомстить. И Тесак догадывался, за что именно: что провел его Гуро вокруг пальца, как мальчишку сопливого использовал, доверие подорвал, глупцом выставил. И Николай Васильевич очень переживал, жалея себя, что не раскусил лиходея, не распознал, в рот ему заглядывал, а вона как все обошлось. Рассказал Тесаку Гоголь, как все было, про бой рассказал, про то, как храбро Бинх сражался, как бесславно умер, подумай ты, а, от собственной же руки, а направляла его, невероятно, ведьма Мария, которая Христиной прикидывалась. А Тесак ей, старой, завсегда помогал: и воду носил, и дрова колол, и травы лечебные по оврагам и болотам собирал, тоже, стало быть, не раскусил да не увидел. Ничего не стал скрывать Гоголь, душу свою перед Степаном обнажил, вино прямо из горла попивая, плакал даже, де, Лизу не сберег, не остановил Якова Петровича, и мочи нет, как ему с того теперь тошно. Тесак же пил вино из стакана, осторожно и редко отхлебывая, чтоб не захмелеть (на службу ж утром!), слушал откровения. И все ему казалось, что Николай Васильевич не договаривает чегой-то, что держит в душе что-то очень важное, и это точно не про Елизавету Андреевну. Вот ее было жалко, даром, что она душегубом была, а все же хорошая она была. И добрая. И никогда себя выше деревенских не ставила, в редкие свои приезды всегда вежливая была и улыбалась. А брошку ее внимательный Тесак всегда видел на шейном платке Гоголя. Помнит, значит, грустит. Любил ее, болезный, до смерти. И вот каково ему теперь с этим жить, когда знает, что бессмертной она была, вечно красивая бы оставалась, и его любила, и жизнь у них была бы просто как в сказке какой, да не вышло такой красивой судьбы. Яков Петрович проклятый, бес хитрый безжалостный, воду взбаламутил, прихватил сестрицу ейную да и скрывается теперь в Петербурге. И чего-то все ж не мог сказать ему Гоголь. Степан думал-думал, да и решил, что личное это, наверное, такое, об чем только сам с собой и поговорить сможешь. И не спрашивал ни о чем, только слушал всегда, отдушиной для Николая Васильевича служил, а тот и благодарен был всегда. Даже еще одну книжку подарил с подписью. Мол, «От Гоголя Степану, который всегда на стороне добра». Было приятно, хоть сути и в этой книге Тесак не отыскал. Так с полгода уж прошло, как Степан примкнул к обществу живых и пьяных поэтов, жить стало веселее, разнообразнее, даже дамы всякие на высокого и ладного заглядывались, только вот не умел Степа с дамами обращаться, сразу краснел, запинался, речь путалась, молвил он совершенно как селюк необразованный, отчего смущался и сбегал в другой угол. Больше его занимала возможность проявить себя на службе, а еще больше – в новой своей компании, где, наконец, ему позволено было быть настоящим членом общества, наравне с остальными.