Сжигая мосты

Однажды приехал Федор Иванович без всякого предупреждения, всех собрал в нумерах, поднял на уши и с ног на голову перевернул. - Как вы все знаете, - хмурился Федор Иванович, расхаживая по комнате, - У меня есть племянник, народился два годка тому назад. Славный мальчонка, живучий, и неспроста. Он помолчал, только усы гневно вверх-вниз заходили, явно зол был Федор Иванович, слова выбирал старательно, видать, чтобы нецензурной бранью мысль нужную не выразить ненароком. Они, конечно, люди привычные, но брань это громко всегда, а такое дело надобно тихо обсуждать. Видимо, вот оно, то самое дело, на которое они все и должны пойти. Тесак сразу заволновался, ладонью накрыл над сердцем – там он прятал куколку василинкину, навроде оберега она у него была, всегда с собой носил, правда, уж почти и не советовался, но приятно было помнить о маленькой ведьмочке с взрослым взглядом, а потому, случись чего, Тесак не за сердце, а за куколку хватался. Впрочем, со стороны-то оно и не особо различимо. - В мальчишке том сила скрыта. Хоть, господа, стоит признать, что не так уж и скрыта… В поветрие жив остался. Седьмого дня лошадь мертвую по ушам погладил, та вскочила. Живая. И бегает, помирать пока не думает. Как молнией от него разит иной раз, даже страшно. Про найденных им синичек мертвых, отпущенных в небо, я вообще молчу. - Так, может, его воспитать под нашим руководством? – подал голос Гоголь, - Если в мальчике уже есть сила, она нам очень пригодится. Подрастет – задействуем. - Вот то-то и оно! – вскричал Федор Иванович и тут же отхлебнул крепкого вина, сразу полбокала опрокинул, видать, тяжело ему было говорить и думать об этом, - Что не только мы об этом задумались! Понимаете? - Ужель Бенкендрф? – подал голос Михаил Юрьевич. - Ну уж точно не Карамзин! Все неловко сдавленно засмеялись. Николая Михайловича, упокой господь душу его бессмертную, тут вспоминали с нервным смешком, потому как личность была одиозная, и Тесак его не застал, но разговоры ходили разные, де, на публике он был чрезвычайно умен да влиятелен, но горазд был вести себя странным образом. А из особенных историй про него говаривали, что, посещая Канта (кто таков?...) в Европах, напился до свинского состояния на радостях, а тот и не заметил. Может, и еще были какие истории, только в половине их фигурировали такие слова и имена, в которых Тесак путался сразу же, а потому шутки не понимал. Но, видимо, что-то было и про то, что Карамзину мало дела было до развития общества поэтов, отсюда и шутка. Наверное. Тесак уверен не был, но улыбнулся из вежливости. - К делу, - напомнил Федор Иванович, забыв, что его шутка и сбила общий настрой, - Знаю, что надумал Бенкендорф малого тайком вывезти. Не лично, конечно, но все мы знаем, кого он, скорее всего, будет посылать. А тот, в свою очередь, поедет не один. «Гуро», - подумал Тесак, - «Наверняка, Мария узрела, что колдунчик махонький народился, доложила Якову Петровичу, и теперь охотятся за ним, чтобы, значит, она его воспитала да на сторону Бенкендорфа переманила, из семьи вырвут, чтоб он другой жизни не помнил вовсе. А если он способен такие вот вещи делать, так полезный он для тех, ну, и…». - Задача! – рявкнул Федор Иванович, - Прознать, как поедут, в пути остановить. Любой ценой. И не только потому, что речь о кровном родственнике моем. Это оружие! И если позволить ему попасть в нехорошие руки, взвоем. Ну, положим, я могу этого и не увидеть, но вы, молодчики мои, нахлебаетесь. Соорудит Левушка бессмертную роту на стороне врага, что делать-то будете? - Надо остановить! – вскочил Михаил Юрьевич, горячая голова, - Остановить! Мальчика спрятать! - Куда мы его спрячем, Мишенька, - мягко обратился к своему протеже Пушкин, - Когда ведьма на службе у Гуро и не такое найдет? - Тогда остановить! Разбить их делегацию! Сжечь карету! Я лично проткну этой саблей каждого, кто… Много говорили в тот вечер, Тесак в разговоры не встревал, но все бегло записывал в тетрадочку угольком. Правда, тетрадочку ту Николай Васильевич изъял и в огонь бросил, потому как неровен час попадут те записи врагу в руки и план прахом пойдет. Согласился Тесак, но писарские привычки не так уж и просто искоренить. Благодаря связям Александра Сергеевича и влиянию Федора Ивановича, узнали, как поедет поезд из трех повозок в тульскую губернию. Засаду было решено устраивать близ Смоляного Ручья, где будут проезжать ночью. Повозки те приметные будут, распознать труда не составит, дорогая тихая, потому ею и едут. Жена Федора Ивановича, Авдотья Максимовна, которая тоже приехала с ним, была цыганкою, видела многое, как в своей жизни, так и будущее наперед. Она подсказала, сколько человек примерно будет. Маленькая черноглазая женщина с вьющимися непослушными волосами была допущена к собранию и вот что поведала, разложив карты по столу поверх старого платка: - Едут впятером. Бес в алом, глаза черные. Затем… Молодая старуха с ними. Тут все понятно, думал Тесак, то Яков Петрович и Мария. - С ними… король… Воскрешенный пес поневоле, охранник он при них. Вот здесь Тесак ничего не понял, продолжил слушать. - Знаток детских душ, то четвертый, доктор с ними, врачеватель. И трое пешек, охрана, мясо пушечное. Все ясно. Врач на всякий случай, гувернер, чтобы сразу ребенка в дороге настраивать на должный лад, и охрана. А их – Федор Иванович, который пятерых в бою стоит, Сан Сергеич, Мишенька, горячая голова, Гоголь, который… Ну, который хотя бы ружье подержит. И он, Тесак, который неплохо выучился драться. Что за пес такой? Собаку, что ли, взяли? А почему воскрешенный? - А почему воскрешенный? – спросил вслух Тесак. - Мертвым был, живым стал, - терпеливо, как ребенку, объяснила цыганка и кивнула на Николая Васильевича, - Вот он тебе больше расскажет, я в таком не сильна. Тесак поскреб рыжий свой затылок, виновато посмотрел на Николая Васильевича, но тот явно думал о своем, шпильки не заметил. Нехорошее лицо было у Николая Васильевича, будто понимал, что дело непростое. - Выезжаем днем, - было сказано, и все разошлись по домам. Засаду учинили в конце дня при свете закатного солнца. Смоляной Ручей тот смердел невозможно, и все, облаченные в походное да темное, морщили носы и прижимали платки надушенные к лицу. Удивительные люди эти поэты. Как в крови нечисти вываляться – так не кривятся, а как засмердит где чего – все, трагедия. Но Тесака тяжко было удивить запахами, поэтому он единственный, кто не отвлекался от дороги. Еще раз прошлись по указанному плану. У всех блестели глаза, каждый был готов к битве. Кроме Гоголя. Он, кажется, ни к чему такому никогда готов не был. За полночь, как миновало два часа, услышали . - Едут, - прошептал Михаил Юрьевич, которого аж потрясывало от волнения, - Едут! Федор Иванович кинул на дорогу маленькую бомбочку, та рванула под копытами коней, что тянули первую повозку, и возница громко выругался, откашливаясь от дыма. Как и было ожидаемо, кони не понесли, а остановились, вздыбленные, орущие. Тут-то и выбежали. Возницы, они же охранники, тут же соскочили с козел, а рожи-то какие разбойничьи, смотреть страшно. Глаза кровью налиты, оскалы звериные. Такие до конца пойдут. В ночи да при свете луны биться с лютыми бандитами было тяжко, но полегли все трое. Один Федор Иванович, схватив кураж, положил двоих. Порубил как гуляш, хоть в такой жестокости не было нужды – первые удары он наносил точечно, метко, и после таких ранений уж не встают. Остальные вытащили из первой кареты тоненького француза и низенького толстого доктора. Их пока на мушке держал Михаил Юрьевич, отведя в сторонку. А вот ко второй повозке сразу так подойти не вышло – выстрел из окошка выбил из руки Гоголя ружье, не задев самого писателя. - Назад! – раздался голос, и у Тесака все оборвалось. Узнал он тот голос. И не мог поверить. Быть такого не может, сам жеж видел… Сам видел!.. Дверца открылась и на пыльную дорогу ступили начищенные сапоги. Человек, держащий в руках многозарядный диковинный пистолет, направил оружие на, как казалось, сразу всех оппонентов. - Отпустите наших людей, - приказал знакомый голос, - И останетесь в живых. Внимательные глаза прошлись по каждому, а на Тесаке взгляд задержался. Тот как в землю врос, в глотке пересохло, руки задрожали. - Чего стоим, братцы? Стреляйте в него! – крикнул Мишенька, не отворачивая лица от пленных. - Всех положу. Тесак опустил пистоль, все равно руки так тряслись, что выстрел бы получился впустую. А перезаряжать долго. Да и не смог бы выстрелить. - Александр Христофорович!.. Вы?! - Уйди, Тесак, - голос-то был такой родной, знакомый, а вроде как и чужой совсем. Не так говорил Александр Христофорович Бинх, которого знал Степан, под чьим началом служил, кому доверял как отцу родному и которого был готов защищать до последней капли крови, если б оно понадобилось. - Уйди. Зашибу.