синими чернилами на тетрадных полях

(Если честно, Чанбин почти готов был отправить что-то вроде «спи уже, котёнок беспокойный», но Феликс присылает это опровержение сердечку, и Чанбин киснет. Он серьёзно задумывается о том, со всеми ли эта неженка такая ласковая и миленькая. Всем ли он отправляет сердечки в сообщениях, всем ли хёнам говорит, что они лучшие. Похоже на то, похоже на то.) Феликс не получает вообще никакого ответа, и на следующий день в школе выглядит просто отвратительно. Чан-хён смеётся про алкоголь, даже Джисон улыбается неприятно, и Феликс обижается так сильно, что просто молчит и смотрит холодно. С ним такое случается очень редко, потому что по-настоящему он почти никогда не обижается, в силу отходчивости. Но сейчас обидно просто ужасно, и всю дружбу спасает только Уджин-хён, большой и самый добрый в мире, тем, что тихо просит «не обращай внимания на этих дураков». Феликс поджимает пухлые губы и молчит, тщетно пытаясь сосредоточиться на том, что говорит учитель. И дело вовсе не в том, что тревожного сна набралось меньше, чем на час, и даже не в том, что противные хёны посмеиваются, а в том, что Со Чанбин. Пройдя мимо на первой перемене даже не поздоровался, только глянул хмуро, кивнул как-то неопределённо, и ушёл на свой урок. У Феликса в груди колотится так, что моргать сложно, хочется зажмуриться и перевести дух, хотя бы пару раз нормально вдохнуть. Хочется к Джисону. Джисон рядом, за соседней партой сидит, даже руку особо тянуть не нужно, но чёртовы уроки, чёртовы одноклассники, чёртов учитель… «Хён, почему Бини-хён злится на мне?» «На меня». А он злится?» «Он даже не здоровался…» «Сейчас у Чана спрошу». Феликс к каждому сообщению прикрепляет по несколько стикеров, по десятку смайликов, жёлтых эмоциональных кружков. Слов не хватит даже на родном языке, что и говорить о корейском, который никак не даётся! Приходится использовать картинки. Наверное, он ведёт себя не очень хорошо, и хён не будет заниматься с ним. Плакала томная мечта проводить время вдвоём, совершенно безнаказанно и оправданно. В середине следующего урока Феликс получает «Чан говорит, что в курсе, но он не может рассказать. Поэтому допытывай его сам, и советую использовать эгё, он на такое ведётся. Файтин, утёночек!». Феликс хнычет и прикладывается лбом к столешнице парты, собираясь с силами. У Чана он ничего не спрашивает. Вместо этого он просто страдает, а потом сам подходит к Чанбину. Через пару дней. - Смотри, хён, - осторожно выговаривает он, подойдя к старшему после уроков, и протягивает один наушник, а потом включает какую-то песню в своём телефоне, - я нашёл это вчера. Наверное, тебе будет нравиться. - Понравится. Надо говорить «тебе понравится», - как-то машинально поправляет Чанбин, но нежно-розовый проводок берёт, и капельку в ухо вставляет. Он слушает внимательно и даже сосредоточенно, на первом хуке прикрывает глаза, и мягко отстукивает ритм пальцем по своему бедру. Феликс так волнуется, что кусает губу. - Тебе самому нравится? – интересуется Чанбин, когда песня заканчивается, и смотрит прямо в глаза. У Феликса загораются и щёки, и уши, он не сразу разбирается, как вдохнуть, опускает глаза и кусает губу. - Нра… Нравится. - Точно? Или выдумываешь? - Нравишься, - выдыхает смущённый младший, но тут же понимает, что ляпнул, и краснеет настолько сильно, что в ушах начинает гудеть, и ноги держат едва. Чанбин слушает всё это, а потом вдруг смеётся и приобнимает за плечи, хоть Феликс и выше. - Вижу, что нравится. И извини, что не ответил тогда, я быстро уснул. Вот так, за каких-то несколько секунд, внутренний мир влюблённого мальчика переворачивается с ног на голову по несколько раз на дню. И сейчас, когда внутри вметается ввысь миллиард разноцветных бабочек, Феликс расплывается в широкой улыбке, а потом смеётся, весело и хорошо. (Чанбин смотрит, и не понимает, как можно быть настолько котёночным в целых семнадцать лет.) - Я тоже, - врёт он, и отчаянно хочет потереться о плечо хёна лбом, но пока держится. – Мы друзья? Это звучит очень многогранно, с тысячей потайных смыслов, но Чанбин выбирает самый простой, и кивает, коротко улыбнувшись в ответ. На оставшихся уроках Феликс так же непродуктивен, хоть и по обратной причине: он был глубоко несчастен, а теперь счастлив так, что с трудом не взмывает под потолок. Вместо того. Чтобы хотя бы попытаться слушать учителя, Феликс пристраивается щекой на парте, и любовно выводит «Changbin» на тетрадных полях синими чернилами. Корейские буквы никак не даются, и он пишет привычными английскими, и подрисовывает сначала одно сердечко, потом ещё и ещё. И ничего вокруг себя не замечает. Совершенно ничего. Когда дежурный по классу собирает у всех тетради для проверки, Джисон от чего-то подрывается и что-то этому дежурному шепчет на ухо. Феликс не придаёт этому особого значения, он просто выплывает из класса, всё ещё глупо улыбаясь, и приходит в себя только тогда, когда всё тот же Джисон дёргает его за руку. - Очнись, пожалуйста, утёночек, - шипит он почти неласково, и озирается по сторонам так, словно они что-то украли, - в этот раз я успел, но я не смогу вечно быть рядом с тобой, и… - Я не понимаю. Джисон трясёт перед носом слегка напуганного Феликса его же тетрадкой, и делает большие глаза. Выглядит это довольно смешно, и Феликс, тут же забыв о том, что, вообще-то, испугался, звонко смеётся. - Вот же идиот… ты выглядишь, как наркоман. - Ты быстро говоришь, я не понимаю, - улыбается Феликс. – Ты волноваться? - Я волноваться, - обречённо выдыхает Джисон, и убирает тетрадь младшему в портфель. – Феликс, душа моя, пожалуйста, продержись ещё урок? И никуда не уходи без меня. На биологии Феликс снова вырисовывает заветное имя на полях, обводит его в сердечко, и мечтательно вздыхает, глядя в окно. За окном – футбольное поле, а на поле – тренируются мальчишки из второго класса. Феликс весь обращается в слух и внимание, только, конечно, не к учителю, а туда, за окно. Чанбин стоит у ограждения поля, и просто смотрит в небо, явно не собираясь бегать и пылиться. Он смотрит в небо, и Феликс запоминает эту картинку, давая себе слово научиться рисовать. Надо обязательно найти ещё песен, которыми можно поделиться. Чтобы быть интересным для хёна. Чтобы, быть может, понравиться ему. Однажды понравиться. За миг до звонка Чанбин вдруг оборачивается, и, как в глупом кино, замечает глазеющего на него младшего. Он коротко машет рукой, и Феликс, глупышка, нежный котёнок, чувствует все стрелы всех купидонов в своём сердце сразу. - Феликс! – Джисон выглядит встревоженно, когда они сидят в укромном месте за велостоянкой на заднем дворе, и ждут окончания уроков у Чана и Уджина. – Феликс, ты что? - Что я? Джисон долго молчит, потом сам роется в портфеле своего утёночка, и показывает тому его же художества. И только теперь Феликс понимает, что Джисон теперь в курсе. И что он, дурак, идиот, чуть не сдал тетрадь с этими каракулями учителю. И что Джисон его спас, отобрав тетрадь у дежурного. - О… О, Джисони-хён… я… - Влюбился? Джисон трогательно показывает сердечко пальцами, словно Феликс может не понять этого слова. Джисон показывает сердечко, и лицо у него очень встревоженное. - В Чанбина? О, Феликс… - Так нельзя? – тихо спрашивает он, краснеет и опускает глаза. – Так нельзя, я понимаю. Такие чувства нигде особо не приветствуются, Феликс впервые задумывается об этом, и так грустит, что у него намокают глаза, и сдерживать себя даже не хочется. - Я, - тихо мяучит он, - я не хотел… я случайно… я не могу перестать… я не… я не больной, просто… - Ты не больной, - мягко перебивает Джисон, и берёт за руку. От этого чуть меньше колет в сердце, хотя это совсем не облегчает жизнь. – Ты не больной, утёнок… просто… просто Чанбин… он у нас не очень… не очень романтичный. Я не думаю, что он хотел бы влюбляться. Ты замечательный мальчик, ты красивый и ласковый, очень хороший, но… но я не думаю, что Чанбин… Феликс понимает каждое слово, каждое слово. И не спорит. Он просто опускает голову и ревёт, долго-долго.