синими чернилами на тетрадных полях

- Не думал, - тянет Чан, отхлёбывая колу из жестяной банки с таким видом, словно это алкоголь, - что я с таким трудом переношу детские слёзы. - Да уж, - Уджин кивает головой в знак солидарности, и тоже воображает всякое со своей банкой, - как ножом по сердцу. - Не говорите, - Джисон переживает, наверное, больше всех, - слёзы, это ужасно, но когда плачет мой утёночек… - Эй, я ещё здесь. Феликс смотрит на них, как на истязателей, тюремщиков, палачей. Они тут прикалываются сидят, а у него внутри всё полыхает и кровит. Феликс опять обижается. - И я не ребёнок, - бурчит он, не глядя ни на кого из хёнов, - мне уже семнадцать, я младший Джисона на один день, на один день всего! Не так, чтобы Феликс удивился тому, что на следующий день о его нежных чувствах стало известно Чану и Уджину – в этой компании как-то не принято скрывать что-либо друг от друга. Он даже не расстраивается особо, только надеется, что все они сдержат слово, и ничего, ничего, ничего не расскажут Чанбину. Слышать от Джисона, что с Чанбином без шансов – это было очень плохо, очень больно, очень тяжело. А если услышать это от самого Чанбина? Тут можно будет и умереть, честное слово. Феликс пока не хочет умирать. - Знаешь, - говорит Чан, когда понимает, что малыш не откликается ни на одну попытку старших развеселить его и отвлечь, - думаю, тебе нужно просто больше времени проводить с ним рядом. Джисон возмущённо фырчит, но Чан кивает так уверенно, что Феликс невольно поднимает глаза и слушает очень внимательно. - Чан, не надо, - Джисон, он же мама-утка, он боится за своего утёночка, за его сердечко глупое, не умеющее выбирать, горячее и совсем ещё юное. - Надо, - спорит тот, и смотрит на младшенького со своей это доброй улыбкой. – Бини у нас самый загадочный, и тут не шутки, он и правда очень странный. Что ему нравится – никто толком не знает, но, уж точно, он не принимает фальши, ни нотки. Поэтому тебе надо больше с ним общаться, и просто быть собой. Ты же замечательный. - И красавчик, - вдруг говорит Уджин, и кивает своим словам. – Немного даже слишком красивый. Феликс краснеет, потому что он, вроде как, и знает, что красив, он сам собой зачастую любуется, но всё равно как-то смущает слышать это от старших друзей. - Но я, - мяучит он, сглотнув и собравшись с мыслями, - знает. Хён любит ттокпоки больше, чем курицу. Он любит мрачная, но не тяжёлая музыка. Он любит свитер с высоким ворот, даже если жарко. Он любит брендовые бейсболки, свой сигареты, крепкий кофе и проводит время с вами тремя. – Феликс улыбается широко и как-то так пронзительно, как нельзя в каких-то семнадцать, говорит сбивчиво и помогает себе жестами, потому что всё ещё плохо знает корейские слова – Зато он не любит цветную одежду, урок история и биология, остывшую еду, яркое солнце и книжки с хеппиэндом. Если смотреть, то всё видно. Всем троим становится как-то ужасно неловко, и каждый отводит взгляд, потому что как-то это было откровенно и даже интимно. Словно крошка Феликс догола разделся сейчас, показывая самое своё нутро. - Ну… - пробует Чан, - типа того… Наверное… - Ох, утёнок. Какой же ты… я даже ему завидую, дураку этому. Феликс смущается ещё сильнее, и тяжело дышит. Быть рядом с хёном больше обычного, да ещё и быть самим собой Феликс не набирается смелости, ведёт себя тише мыши, и только смотрит грустно-грустно старшему в спину. Подглядывает. Втихаря. Чанбин, вопреки мнению друзей, не такой уж и идиот, он замечает, что с котёнком что-то не так, но понять не может, от чего тот вдруг словно сломался, испортился, перестал сиять, как анимешка. Не так, чтобы Чанбину нравилось что-то милое, но Феликс, это дело другое, и без его улыбки, смеха и постоянных трогательных глупостей как-то не так. Чанбин наблюдает за младшим с неделю, а потом не выдерживает, и ловит прямо в школьном коридоре, больно сжав в ладони его запястье. - Я обидел тебя? - Н…нет, нет. – Феликс бледнеет в один миг, потому что больно, потому что страшно и потому что так хорошо. Господи, он так скучал. - Ты учти, у меня с чувствами туго, - говорит Чанбин, смотрит сначала снизу вверх, а потом прямо, потому что Феликс сжимается, сутулится и словно делается меньше, - особенно, с чужими. Я если и сказал что-то не то… - Ты не говорил, - лепечет младший, буквально задыхаясь смесью запахов табака, горячего песка и терпкого геля для душа, - ты всё хорошо говоришь. - Почему тогда ты не приходишь? Вообще-то, на них все смотрят, но Чанбину, так-то, плевать, пусть хоть вся школа сбежится. Выяснить, что творится с малым, ему куда важнее. Феликс же вообще не замечает ничего вокруг, и не дышит, только смотрит во все глаза. На его запястье, кажется, расцветает синяк от сильных пальцев. - Почему ты перестал приходить? У тебя появились другие друзья? Феликс едва держится на ногах, потому что тут и гадать не нужно, настолько всё очевидно: Чанбин ревнует, и ревность его сравнима с оглушительной яростью. - Нет… Нет, конечно, я только с тобой и хёнами… честно, никого больше. - Тогда назови мне причину, по которой ты не приходишь в наше убежище больше. – Чанбин смотрит в глаза так, что под этим взглядом можно и умереть, расплавиться насмерть. Феликс не может выполнить этого требования, просто не может. У него дрожит нижняя губа, и в носу начинает противно свербеть, он резко опускает голову и глотает воздух, чтобы сдержать слёзы. - Блять, - говорит Чанбин, и звучит это не сердито, а как-то напугано и даже смущённо, - блять, ты что, плачешь? А потом хватка на запястье Феликса слабеет и исчезает вовсе, и это хуже всего на свете, это хуже всего, поэтому слёзы всё-таки текут, большие и горячие. - Ликс… Чанбин звучит как-то очень странно, а ещё – никто и никогда не называл крошку Феликса таким именем, и это лучшее, что он слышал в жизни, честно-честно. - Ликс, ну что ты плачешь? Я совершенно не понимаю тебя, я не понимаю, что делаю не так. - Всё так, - всхлипывает младший, но всё ещё держит голову низко опущенной, - всё в порядке. - Сколько у тебя уроков сегодня? - С..семь. - Вот как. Что ж, я заберу тебя сразу после седьмого урока, и не вздумай сбегать, понял меня? Ты пойдёшь со мной, куда я скажу. О, конечно, он пойдёт. Хоть к самому чёрту на рога, честное слово! Феликс кивает осторожно, потом вытирает слёзы, и, наконец, осторожно смотрит. Не в глаза, конечно, куда-то ниже, на скулы, такие острые, что о них можно порезаться. Он смотрит и даже осторожно улыбается искусанными, красными губами. - Хорошо, хён. Оставшиеся уроки Феликс сам не свой, сам не свой, сам не свой.