синими чернилами на тетрадных полях

Чанбин берёт за руку и тащит, и, если честно, даже если бы он вёл на расстрел или публичное избиение камнями – он бы и слова поперёк не сказал. Ни поперёк, ни вдоль, ни как угодно ещё – сейчас крошка Феликс, влюблённый до дрожи, безумно счастливый, окрылённый и совершенно отупевший, просто идёт за хозяином своего сердца, как уличный щенок на верёвочке за накормившим его мальчишкой. Какие уж там слова. Чанбин переходит на вторую космическую скорость, и сжимает тоненькое хрупкое запястье в пальцах так сильно, что точно будет синяк (Феликс уже любит его до безумия, лелеет и не хочет, чтоб проходил), и прёт неумолимо, как атомный крейсер, пока они не оказываются на совсем не знакомой Феликсу улице. - Слышь, - говорит Чанбин, но всё ещё не отпускает руку младшего, горячими подушечками пальцев прижимаясь к пульсирующим венкам, - слышь, малявка. Феликс только смотрит глазами огромными, ресницами хлопает, да дышит через раз, потому что в Чанбине столько эмоций он никогда не чувствовал, даже не подозревал, что тот может настолько расчувствоваться. - Отвечай, когда я с тобой разговариваю, - Чанбин выглядит сердитым, но на самом деле совсем не сердится, Феликс знает это, поэтому просто заглядывает прямо в глаза, чуть ссутулившись, чтобы казаться ниже. - Я слышу, - говорит он тихо, и сердце под цепкими пальцами старшего ускоряется ещё, - я маля…мал…маленький. У Чанбина что-то происходит с лицом на последнем слове, и он словно сдувается в один миг, а потом утаскивает за собой на задний двор, в тупик, под непонятный навес, и только теперь отпускает ручку младшего. Маленького. - Это моё место, - говорит Чанбин и больше не смотрит ни в глаза, ни в лицо, - я тут курю, и никто не знает, что это мой тайник. Теперь ты знаешь. Понимаешь? - П…почти, - тихо лепечет Феликс, и закусывает пухлую нижнюю губу (чёрт подери, так соблазнительно!), потому что волнуется ужасно. Наверное, его сердце, просто-напросто, скоро не выдержит накала страстей. – Я старается. - Да блять, - Чанбин опять хмурится и недовольно шипит, - чему вообще он учит тебя? Как говорил хреново, так и говоришь! На что вы с твоей драгоценной мамой-уткой время тратите? - Прости… - Феликс опускает взгляд и вжимает голову в плечи, виновато краснея. – Прости, я ста-ра-юсь учиться, учить слова. Мне трудно, но я скоро стану лучшее… лучше. Джисони хорошо заботится о я… обо мне. Это я просто глупый. Чанбин смотрит долго, ковыряет взглядом, а потом зажимает сигарету в зубах, и треплет притихшего котёнка по голове. - Почему ты не приходишь? Феликс сглатывает и не находит в себе смелости поднять голову, тем более, что Чанбин гладит так хорошо, почти ласково. - Почему ты не приходишь в моё убежище больше? Кажется, Чанбина это беспокоит на самом деле, и от одной этой мысли у Феликса внутри опять бабочки и цветы, цветы и бабочки. - Тебе там не нравится? - Нравится! - Тогда, какого чёрта? – голос у него вдруг делается ниже и словно взрослее, внушительнее, когда он продолжает, строго-строго: - Малявка, я позволил тебе приходить в моё убежище, и ты что, думаешь, это можно кому попало? Думаешь, я каждого приглашаю туда? Хуже всего, что Чанбин говорит медленно и очень понятно, не торопится, не использует незнакомых слов, и от этого у Феликса, пристыжённого и опять напуганного, по спине мурашки. - Слышишь? - Я не… я не думаю так. - Умница. Тогда, почему? Я разрешил тебе, я ждал, что ты придёшь, а ты уже две недели не появляешься. Тогда я запрещаю тебе приходить. - Нет! – Феликс поднимает голову так резко, что в ушах шумит, но он, сам того не замечая, тянет обе руки, берёт правую ладонь старшего в своей, и мягко сжимает. – Нет, не запрещаю! Не запрещаю, пожалуйста. Я будет придёт, правда, я просто стесняется, но я будет придёт, обещаю, честно, только не запрещаю! Чанбин хмурится, а потом забирает руку из тёплых нежных ладоней горячего котёнка, и загибает пальцы на каждое слово: - «Не запрещай», «я приду», «я стесняюсь». Когда ты уже научишься говорить толково? - Прости… - Одним «извини» ничего не добьёшься. Так что по средам и пятницам будешь приходить ко мне, и я попытаюсь тебя научить. Понятно? - Правда? - Ликс. - О, боже… - Феликс прерывисто выдыхает, когда слышит это потрясающее обращение, и только кивает, соглашаясь со всем на свете. А уже на следующий вечер Феликс сидит на потёртом диване между Джисоном и Чанбином, в изумительном Неверленде, который, на деле, просто гараж, обустроенный для не самых капризных и очень мечтательных подростков. Феликс сидит рядом с Чанбином на потёртом диване, и они смотрят какой-то фильм. Наверное, очень интересный. Только Феликсу никак не удаётся сосредоточиться на сюжете хотя бы на полминуты, хотя бы на десять секунд. Он просто есть, он просто проводит своё время рядом с тем, от кого без ума уже так давно, и это, наверное, лучшее, чего можно было бы желать. А ещё, Феликс всё ещё плохо спит, ужасно не высыпается и постоянно нервничает, поэтому сейчас, в уютной безопасности вблизи тех, кому он безоговорочно доверяет, его глаза начинают слипаться, голова тяжелеет, и со сном бороться получается всё хуже. Феликс засыпает, уронив беспокойную, полную самых разных мыслей голову Чанбину на плечо, подтянув к себе ноги и мягко обхватив руку старшего, как подушку. Он спит крепко и сладко-сладко. (Чанбин замечает это ближе к концу фильма, и на миг теряется, как же это – дышать. Феликс до такой степени трогательный и нежный, что от него все мозги набекрень и сердцу неспокойно, но так хорошо. Чанбин замечает, что малыш сладко спит, и шёпотом просит Чана принести плед, потом сам укрывает одной рукой, и старается больше не шевелиться. Ребята улыбаются так понимающе, что хочется настучать им троим по рожам. И он настучал бы, ей-богу, если бы не спящее на его плече трогательное дитё. А потом ребята уходят по домам, и Джисон обещает позвонить родне Феликса и объяснить всё, чтобы не волновались. Чанбин был бы ему благодарен, если бы у того лицо было бы хоть чуточку попроще.) Феликс просыпается рывком, когда понимает, что тело его приобрело горизонтальное положение. Он пытается сообразить, что происходит с его жизнью, пытается сесть и разлепить глаза, но не успевает даже начать толком: на щёку ложится горячая уверенная ладонь, и мягко укладывает обратно. - Тшшшшш, - говорит сверху Чанбин, - спи спокойно, всё в порядке. Спи, ещё есть время. - А кино… кончилось? – Феликс спрашивает это сухим шёпотом, но уже закрывает глаза обратно, и возится, кутаясь в плед и удобнее устраивая голову на коленях старшего. Он даже не умирает от того, что с ним происходит это чудо, потому что со сна он всегда соображает просто ужасно туго. - Нет, - врёт Чанбин, - выключили на минуточку. Ты спи, спи, сейчас включим дальше. Феликс засыпает сразу, только переворачивается на другой бок, мягко и ловко, как кошка, и тычется носом шалеющему Чанбину в живот. Ему хорошо и очень, очень спокойно спать так. Впервые за долгие недели он спит крепко и с настоящим удовольствием. Потому что рядом с тем, кого он так нежно любит.