синими чернилами на тетрадных полях

Вообще-то, это смущает, и совсем не «немножко». А Джисон так смотрит хитро, что повеситься хочется, ну или хотя бы спрятаться так, чтобы не нашли. Чанбин от этого ужасно бесится, всё время ворчит и хмурится. Феликс спасает себя только воспоминаниями о том, что когда они были вдвоём, хён гладил его волосы, и пусть это было неумело, но это было лучше всего на свете. Чанбин, конечно, делает вид, что ничего такого не было. Феликс Ли – просто мастер попадать в неприятности. Если бы ему платили за это деньги – его семья прослыла бы одной из богатейших в стране. Самая дорогостоящая неприятность, безусловно – глупая и бесшабашная, горячая и очень нежная любовь к одному помешанному на собственной репутации хулигану. Но останавливаться на подобных достижениях – для слабаков, а Феликс не слабак, он идеалист, а совершенство, как известно, не знает пределов. Джисон звонит ему в субботу вечером, и зовёт в штаб-квартиру, в «убежище», как любовно называет гараж Чанбин. В планах – комедия, пицца, настольные игры и что-нибудь ещё эдакое, так что отказаться от приглашения – равносильно самоубийству. Феликс бежит из своей комнаты вниз, и долго смотрит на маму на всё согласным котёночком, который «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», и «ну это же Чанбини-Бини хён, мам, ты же его знаешь». Мама знает, и в этом-то и беда, потому что ни одна нормальная женщина не будет спокойна, когда её сын дружит с подобными мальчиками. Немного утешает тот факт, что этот Со Чанбин отличник, да и Феликс стал сильно лучше говорить на корейском с тех пор, как стал общаться с ним… но всё же, говорят про этого мальчика всякое, и выглядит он пугающе. Но Феликс смотрит огромными глазищами, и складывает руки на груди молитвенно, обещает даже начать есть рыбу, если ему можно сегодня к хёну с ночёвкой. Если честно, сопротивляться Феликсу не умеет даже его родная мама. Тем более, что остальные мальчики, вроде, заслуживают доверия, и все они, отчего-то, водятся с этим хулиганом… Феликс застёгивает тёплую куртку буквально на бегу, закидывает за спину рюкзак с зубной щёткой и пижамной футболкой, забывает дома шапку, и пулькой вылетает из дома в ночную манящую темноту. Темнота похожа на Чанбина (Феликсу совсем не сложно повестись на всю эту напускную мрачность. Ведь старшему приятно такое), и Феликс. Раньше так сильно её боявшийся, сейчас почти ликует. О, он ликует не «почти», но ночь тут не при чём, всё дело в предстоящей встрече, в том, что они, такие дружные, такие интересные, такие клёвые, снова зовут его с собой, к себе. Словно он – часть их маленькой дружной шайки. Словно он – один из них. Эти мысли окрыляют, и Феликс улыбается от уха до уха, сворачивая в небольшой проулок, чтобы срезать дорогу и оказаться в заветной компании как можно скорее. Когда он пугается – забывает все корейские слова разом, в один миг. Когда он пугается по-настоящему – ноги словно прирастают к земле, а в ушах начинает звенеть. Феликс очень, очень, очень сильно пугается, когда из этого самого проулка ему навстречу выходят трое совсем не приятных, и явно не дружелюбных парней. Они явно старше и сильнее, а в их настрое нет ничего, внушающего надежду на счастливый финал этой встречи. - Ох, какой сладкий, ты посмотри, - говорит один, и нехорошо улыбается, от чего Феликсу становится очень дурно. Драться он никогда не умел. - Эй, - тянет второй, подходя ближе, и, кажется, они не слишком трезвы. Феликс сглатывает, но от страха он деревенеет и не может сдвинуться с места, хотя он мог бы убежать, может быть. – Эй, что такой малыш делает ночью на улице один? Давай, мы отведём тебя домой? - No, - просит Феликс очень тихо, и горло дерёт даже от такого звука, - no, no-no. - Иностранец, что ли? Или прикалывается. Слышь, малой, ты прикалываешься? Феликс опять только мяучит это своё «no-no», а потом вдруг чувствует чужую влажную ладонь на своём запястье, и от этого мерзкого ощущения на глаза наворачиваются слёзы, и эти двое говорят какие-то ужасные гадости… а потом Феликса отшатывает к стене, и он не разу понимает, что происходит. Откуда рядом взялся Чанбин, до жути злой, почти полыхающий, как демон преисподней, Феликс не понимает тоже, но он смотрит, зажав рот рукой, и мысленно стонет. От любви, благодарности, страха и облегчения. Чанбин дерётся, как в кино. Яростно, умело и даже жадно, словно, если честно, на самом деле ему нравится это. А ещё – он не говорит ни слова, никаких пафосных речей, или пустых угроз – он просто делает больно тем. Кто посягнул на то, что принадлежит ему. Феликс вдруг думает, что принадлежит ему, и что сам Чанбин думает так же. И от этого ему хорошо-хорошо. - Пошли, - хён оказывается рядом. Берёт за руку, переплетая пальцы, и тащит за собой, но крошка Феликс тупеет и расплывается, уже не помня страха, даже собственного имени, он просто торопится за хёном, и смотрит на их сцепленные руки, и понимает, что вот оно – счастье. – Пошли скорее, дебил. Как тебя вообще занесло в эту дыру, скажи мне? Идиот, честное слово! Хорошо, что я наушники забыл, и по сторонам гляжу! И вообще, что я этим путём пошёл тебе навстречу. Ты понимаешь, что было бы, если… - Прости? – мяучит Феликс, но улыбается, вообще не понимая, за что извиняется, на что старший злится, и о чём говорит. - Ты правда дебилушка, или да? Чанбин буквально заталкивает разомлевшего, словно пьяного малого в убежище, потом говорит в телефон «я нашёл его, всё нормально, ну почти», а потом смотрит так, что сердце у малыша перестаёт биться на несколько бесконечных секунд. - Бини… - «Хён», - сердится Чанбин, и вытирает кровь с губы рукавом любимой кожанки, - ты должен говорить мне «хён», тупица. Ничему так и не научился! Чанбин снимает куртку, кидает её на пол, и плюхается на диван, тут же начиная шипеть, потому что его рёбрам досталось тоже. Феликс кусает губу, и не понимает, как ему теперь с этим вот жить. - Прости… прости, хён. Хён? Я… я не хотел… - Не хотел быть таким безмозглым придурком, который ночью прётся через богом забытые улицы, сияя своей хорошенькой мордашкой, как неоновой вывеской «напади на меня»? - Я не понимаю… - Феликс всё понимает, конечно, прекрасно понимает. Что старший зол на него невероятно, - очень быстро… много слов, я не понимаю. - Не понимаешь, - Чанбин почти стонет, запрокидывая голову, чтобы остановить кровь, - дебила кусок, что думать надо башкой? И слёзы вытри, нечего реветь. Не тебе тут больно сейчас. Феликс трогает свои щёки, и мелко вздрагивает. Плакать по любому поводу – это про него, но вот не заметить, что расплакался, это как-то слишом. - Больно? – тихо спрашивает он, и это, так-то, ужасно глупо. Это ужасно глупо, но в его портфеле есть салфетки, и пластыри, правда, только цветные и с динозавриками, а в холодильнике есть лёд, и Феликс торопится собрать всё это. Он осторожно садится рядом со старшим, стараясь не всхлипывать, и мягко трогает за руку. - Хён… надо голова вниз. Нельзя так, когда кровь. Я сейчас… Чанбин стонет, но голову опускает (на самом деле, ему ужасно, просто до жути нравится быть эдаким раненным бойцом, защитившим принцессу-плаксу), только смотрит сердито-сердито, и сопит недовольно. Феликс осторожно стирает кровь салфетками, прикладывает лёд к ранке на брови, а потом заклеивает пластырем. Он старается быть очень, очень осторожным, а ещё – ему так хочется поцеловать хёна, прямо в губы поцеловать, что всё тело ноет и пальцы покалывает. Он даже почти решается, совершенно ничего не соображающий, но в самый последний момент открывается дверь, и входят Чан, Уджин и Джисон, оживлённо переговариваясь. Потом, как в глупом кино, немая сцена, которую заканчивает полный искреннего беспокойства голос Джисона: - Утёнок?! С тобой всё в порядке?! - Предатель, - выдыхает Чанбин, и ему, если уж начистоту, очень обидно. (Он был готов поцеловать этого зарёванного котёнка, вот честно. И, наверное, хорошо, что им помешали. Потому что последствия были бы просто ужасными.) - Твой утёнок – просто придурок, - цедит Чанбин, и отодвигает от себя горячего и взволнованного котёнка, пристыжённого и виноватого, и тот смотрит так, словно у него под рёбрами треснуло. – Объясни ему на вашем утином языке, чтобы до него допёрло, что то, что я его увидел – счастливая случайность, и в другой раз он может не досчитаться ценностей, костей, или девственности. Последнее слово Феликс понимает каким-то чудом, и удушливо краснеет. И больше не смеет приближаться. Больше не смеет издавать ни звука.