В нашем городе - ветер с моря.

Вот она идёт, улыбается. Легко, красиво, сладко. И так она прекрасно улыбается, что весь мир вокруг неё расцветает всеми тёплыми оттенками. Люди оборачиваются ей вслед: и она волшебна, и её улыбка. И вот она проходит - нет! - величественно проплывает мимо, задев меня своим чарующим теплом, и я, как кукла-марионетка, разворачиваюсь всем телом и долго ещё стою так, пропуская мимо себя невнимательных прохожих. Я ещё долго искала её в городе. Сидела на площади, ждала в порту, высматривала на широкой мостовой. Мне приходилось видеть многих: красивых, милых, сильных, молодых. Но её не было. Спустя много дней мне пришлось признать, что она - всего-навсего галлюцинация на фоне алкогольного опьянения. От этого делалось одновременно и неприятнее, и спокойнее. Значит, нет на свете такой неземной красы, такой лёгкой, чудесной прекрасности. И только под влиянием алкогольного делирия появляются в тревожной, раздробленной голове такие образы и краски. Конечно, и ничего хотя бы приблизительного не существует. Когда человек "не в себе", а в определённом ссостоянии сознания, он особенно склонен создавать себе Богов. Или же неожиданно находить их в толпе и молиться им перед сном, искупать помаленьку свои великие грехи. Любой в непростой ситуации не может полагаться только на себя и свои силы, нет. Человек - он как тугой прут из молодой ветки: сильно гнётся, иногда его можно даже завязать в узел, но в определённый непредвиденный момент даёт трещину и никогда уже не восстанавливается. Кто-то может гнуться сотни раз и сотни раз выпрямляться, не потеряв форму, а кому-то достаточно и минуты манипуляций, чтобы безвозвратно сломаться. Всякий прут крепнет, купаясь в солёной воде и избивая грешников. Это своеобразная молитва. Мой Господь, за которого я отчаянно держусь - на дне бутылки с ромом или водкой. И всякий раз, когда мне удаётся достичь дна, я достигаю просветления. Немного физического, немного духовного. Даже такое поганое явление, как пьянство, мне удаётся одухотворять. Но это было давно. Уже больше десяти лет прошло с тех пор, как в рот мне попала моя последняя капля алкоголя. И больше пятнадцати лет минуло с того, как Вэнджигижик ещё жил. Но об этом всём я обещаю рассказать немного позже. А начну я с вещей куда более простых и доступных. Рядом с Лесной Заставой есть деревушка Липка, в которой живу я. Она утопает в том самом лесу, в котором, по слухам, обитают Существа. Иногда они и правда бродят вокруг, а ночью осмеливаются заходить в саму деревню. Любой запоздалый путник натыкается на наших дорогах то на шестилапых зверей размером с кошку, то на тощих собак без шерсти, то на пряможодящих существ, похожих на гномов. Но чаще всех появляется огромных белый волк. Он бесшумно передвигается, словно призрак, замерев, смотрит своими красными глазами, похожими на алые рубины. Его серый язык свисает из пасти и касается земли, когда зверь наклоняет массивную голову. Я частенько видела их и сама. Несмотря на их нередкое появление, существа пугают даже местных. На ночь у нас запирают двери, занавешивают окна и прячутся глубоко под одеяла, с замиранием сердца прислушиваясь к любому шороху. У нас привыкли раньше темноты возвращаться с полей, гасить весь свет и заканчивать приёмы пищи. Только один раз в месяц в одну из ночей вся деревня собирается в огромной избе с высоким потолком, принадлежащей старосте и ждёт, когда придёт старая ведьма. Я сижу на самом пороге, потому как являюсь в Липке изгоем, и первая вижу, как она идёт. Но её скорее слышно, чем видно: звенят висящие на её одеждах маленькие колокольчики, глухо стучит о сухую землю и камни полый внутри, но всё равно тяжёлый посох, старуха бормочет себе под нос незнакомые мне слова. И вот она выныривает из темноты и проворно поднимается по ступенькам в избу, хоть и явно не видит, куда идёт: издавна носит на глазах плотную повязку из жёсткой серой ткани. Все расступаются перед ней, то ли из почтения, то ли чтобы ни в коем случае не подхватить от неё блох и вшей (во второе мне верится больше). Ведьма усаживается на лавку и начинает читать заклинание. Все закрывают глаза и замирают в добровольном забвении. И только хриплый старческий голос ведьмы нарушает девственную загороднюю тишину. Я сижу между двумя мирами: между тем, тёплым, родным и человеческим и тёмным миром ночной тьмы и лесных тварей. Конечно же, я отношу себя всё ещё именно к первому. Каким бы суматошным и резким он порой ни был, это мой мир. Родной и понятный. Мир, который всю мою жизнь старательно меня отвергает, но я всё равно цепляюсь за него, не жалея усилий. С самого детства я живу в Липке. Не больше, чем пару раз мне удалось побывать в столице, но и то по делам родителей, когда они были ещё живы. Отец как-то раз ушёл в лес на охоту и не вернулся назад. Через какое-то время за ним ушла и мать и не воротилась тоже. Я была четырнадцатилетней дочерью охотника, единственным ребёнком в семье, и на мне осталось всё хозяйство, состоявшее ни много - ни мало из десятка кур, трёх свиней, лошади по кличке Чайка и захламлённого дома. Я продала и раздала всё, кроме лошади, её сарая и дома, вещи из которого вскоре после проишествия растащили. Меня ужасно жалели все соседи. Сердобольные тёти и дяди давали мне одежжу и подкармливали, чем могли. В общем, к моему счастью, они делали это ещё долгое время с тех пор, как я достигла совершеннолетия. Меня пытались удочерить, но я не желала жить ни с кем, кроме родных. Я знала, что где-то на другом конце государства у меня есть тётушка - мамина сестра - но добираться к ней не представлялось возможным. Слишком уж далеко это и опасно. Однажды вместе с краюхой хлеба мне вручили бутылку с узким горлышком и с чем-то белым, почти прозрачным внутри. На вкус оно поначалу показалось слишком противным, чтобы его пить. Однако со временем я распробовала напиток. Он ничуть не стал вкуснее, но он отлично заглушал рой мыслей в голове. Постепенно я привыкла и пристрастилась к спиртномуи утонула в нём насовсем. Оно поразительно подходяще заменило мне всё: дом, семью, любовь, здоровье, общение и настоящую, ясную жизнь. Это произошло не сразу, а лишь спустя время, которое я провела исключительно с бутылкой. Дом мне на всё это время заменил тот самый сарай, который чудом ещё остался в моём владении. Чайку я выпускала на луг, а сама ложилась на мягкое сено и смотрела в потолок и вдыхала конюшенный аромат. Те, кто рос с лошадьми, меня поймут: убранные конюшни приятно пахнут. Запоями я выпадала из жизни, процесс всегда шёл по кругу. Сначала ко мне в рот попадало чуть-чуть, по несколько капель. Во второй раз этого мне было уже мало, и я принимала на грудь в два или даже в три раза больше. Эта шеренга доз продолжалась днями, неделями, иногда месяцами, пока дело не доходило до нескольких бутылок. Если в первую половину "цикла" мне удавалось сохранять лицо и рассудок, то в ту самую неделю, а обычно именно столько это длилось, когда моя печень почти в прямом смысле захлёбывалась, я ничего не ела и почти не поднималась на ноги. Всё моё сознание плыло, не могло фокусироваться и заедало, как старые часы. Однако не было ещё падения, после которого я не поднималась. Каждый раз, так тяжело, как трогается с места повозка с непомерным грузом, мне тяжело "замкнуть" цикл и вернуться к исходной точке. То есть к состоянию, в котором мой разум ясен, а тело крепко, по крайней мере более-менее. Так было и в последний раз. В тот раз в меня, кажется, попало куда больше алкоголя, чем обычно. Позади была долгая неделя без еды. Я чувствовала то, что чувствует каждый, кто очень долго не ест - мой живот буквально прилип к позвоночнику. Это я неосознанно ощутила ещё до того, как очнуться окончательно. Но не только это, а ещё глубочайшее, спокойное дыхание совсем рядом. Да, я именно почувствовала его, а не услышала. В движение пришли руки и ноги. Они, как и всегда, страшно болели. Вот тут пробуждение и начинает быть похожим на пытку: всё тело будто сковано из железа и, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, необходимо приложить неслыханную силу. Конечно же, эта сила у меня есть, только заспознать её удаётся несразу. Нужно давать себе время. Так я мучительно отдирала от сена сначала обе руки, затем голову, ноги, а потом уже свинцовый корпус. Веки тоже были свинцовые, а глаза - будто под мутной поволокой. Рядом со мной лежала Чайка. Лежала по-лошадиному, подогнув под туловище мощные ноги. Она тяжело вздыхала, и серые блестящие бока спокойно вздымались. Она, Чайка, - для меня олицетворение некой надёжности, крепости и тишины в нестабильной жизни. Она всегда рядом, даже тогда, когда все остальные отворачиваются совсем. Это и отличает животных от людей: они принимают своих подопечных любыми, не задавая вопросов и не помнят об обидах целую вечность. Я нащупываю правой рукой сначала гладкую спину Чайки, потом клочок жёсткой гривы на холке, крепко вцепляюсь в него, как в последнюю надежду в этом мире. И я действительно чувствую себя именно так: эта грива - единственный шанс подняться и идти навстречу к жизни. Конечно, ровно так же, как и потом снова делать шаг навстречу смерти, но об этом мне в такие моменты не очень думается. Ведь я страстно обещаю себе каждый раз: никогда больше и ни за что не будет шагов назад. Лошадь резко поднимается и мягко ведёт меня, вцепившуюся в её гриву, к выходу из сарая. Зашедшейся дрожью ногой я пинаю деревянную дверь. Первый раз, второй и третий. Не сразу, но она поддаётся моим неловким манипуляциям. Чайка доводит меня до самого дома. Могу поклясться, что этот, именно этот самый раз был иным почти изначально. Посудите сами. Первое, что приходит в голову крепко выпившему, когда он просыпается - это чистая, холодная вода. Такая, в которую хочется погрузить руки и отёкшее лицо. Так бывает и со мной. Добираясь до ведра с водой, я представляю себе огромный, бескрайний океан, омывающий своими волнами берега Гарноверии. Его широкая гладь похожа на шёлковый платок, лежащий на круглом столе. Лёгкие барашки волн - как клочки невесомой ваты. Я ныряю в самую его глубину и ощущаю каждым дюймом своего тела эту живительную прохладу... Но внезапно что-то остановило меня. Прервало раздумья. Я остановилась в прихожей своего дома и медленно развернулась налево. На стене висело небольшое зеркало в деревянной рамке. Пыльное, в пятнах и чуть покосившееся. Помнится, мать повесила его сюда, когда мне было семь. С тех пор я будто не замечала его, проходя мимо из года в год, тем не менее всякий раз видя своё отражение боковым зрением, справа или слева. Сейчас меня это настрожило. Зеркало было почти единственным, что осталось в доме из вещей, которыми владела моя семья. Все эти годы оно тихо пряталось в тени, не показываясь никому на глаза. А теперь будто ожило, будто шагнуло из темноты навстречу, намереваясь сообщить мне нечто важное. На секунду я совсем забыла про нестерпимую жажду, всё моё внимание поглотило это зеркало. Я протянула тяжёлую руку и протёрла пыль в его уголке, убрала нити паутины, а потом заглянула в это маленькое окошко в другую реальность. И увидела себя, точнее то, что от меня прежней осталось. Липкие, грязные, редкие волосы каштанового цвета, свалявшиеся в одну спутанную длинную копну, морщины на лбу, уставшие серые глаза и фиолетовые мешки под ними, впавшие щёки и тонкие ниточки губ. Моих губ. Пожалуй, они были ещё ничего, но на всё остальное смотреть было просто противно. В тот момент моё "я" будто ненадолго встало на своё место. Я очень хорошо знала себя внутреннюю, скрытую, невидимую. Мне было отлично известно, как выглядит моя изнанка, каковы мои реакции на то или иное, какие из себя мой Дьявол и мой Бог, которого я искала в вещах, не одобряемых другими. Как же долго я не видела себя внешнюю? Должно быть, целую вечность. Огромную, безбрежнюю, глубокую, как океан, вечность. Наверное, вам будет легче понять мои чувства, если вы представите, как пришли на кладбище проведать усопших родственников, но, не дойдя до их могил, останавливаетесь у незнакомой вам плиты, на которой выгравировано ваше собственное имя, а может даже лежит ваш портрет в чёрной рамке. Конечно, первым, о чём вам подумается, будет что-то вроде "не может такого быть!" Вы непременно несколько раз перепроверите правильное написание вашего имени и вашей фамилии. Но они окажутся именно ваши. И тогда вам ничего не останется, кроме как стоять и ворочать в собственной голове разные мысли. Вряд ли вы когда-то привыкнете или смиритесь с подобным проишествием. И я вас не осужу. Примерно так я чувствовала себя тогда. Я будто проснулась, отогнав от себя липкую дрёму и широко открыв глаза. Вся моя душа туго натянулась, как струна. Все эти ощущения прошли через мою голову за минуту, не более. А следом за ними вернулась жажда. Хватаясь за стены, я устремилась на кухню, к ведру в её углу и принялась ладонями черпать воду, выливая её на лицо и жадно хватая ртом живительную влагу. Уталив мучительную жажду, моё тело с глухим ударом свалилось на деревянный пол. Я судорожно дышала, будто мне не хватало воздуха. За этим всем я не услышала, как в дом вошла Тереза. А она вошла. Как всегда, тихо переступив через порог, пожилая одинокая соседка охает и ахает. Только по её полушёпоту и можно понять, что она уже здесь: по непонятным мне причинам под шагами Терезы половицы не скрипят. - Эрика? - соседка уже стояла на пороге кухни. Эрика - это я. Сначала, совсем сначала я была Эриком. Мои родители ожидали сына, а не дочь, и в конце подошли к моему переименованию максимально творчески. - Тереза... - слова еле выходили из меня, - у меня голова болит. - Каждый раз, как новый. Когда закончишь пить - тогда и башка пройдёт. Этот диалог происходит между нами всякий раз, когда у меня случаются запои, а потом приходит время из них выходить. Именно Тереза во время моей недееспособности заботится о Чайке, присматривает за домом и следит, чтобы у меня всегда была вода. В остальное время она подкармливает и опекает меня, так как хорошо знала всю мою семью и была с ними в очень хороших отношениях. Сейчас она, ворча что-то себе под нос, выкладывает на стол морковь, яблоки и груши из своего огорода. Ещё она принесла мне несколько яиц и заколотого гусёнка, которого села ощипывать. Тереза - очень энергичная старушка шестидесяти лет. В наших краях и в наше время редко кому удаётся дожить до такого возраста. Но Тереза не только дожила, но и прекрасно сохранилась. Её лицо хоть и изрыто морщинами, но не похоже на восковую маску, которую очень часто носят пожилые люди: её чёрные глаза необычайно живы и горят задорным огоньком, нос по-детски морщится, на щеках - ямочки от улыбок. Я удивляюсь ей всё больше и больше. - Тереза, - я неожиданно для себя чуть приподнимаюсь, - я хочу бросить. - Не то, чтоб я не верила, но ведь ты говоришь так всякий раз, - она качает головой. - В этот раз - точно. Пожалуйста, помоги. Не давай мне больше спиртого, ни капли. Это правда: чаще всего именно сама Тереза, разжалобившись, давала мне выпить или денег на выпивку. Старушка задумалась, а потом улыбнулась. - Мне будет трудно устоять, но я сделаю всё от меня зависящее. Она ещё немного молчала, а потом снова неторопясь заговорила. - Тебе следует сегодня сходить на Заклятие и попросить у Хеклы настойки. Ну эти, которые от головной боли. Заклятие - это тот ритуал, который я описывала в самом начале. Хекла - так зовут ведьму (но так её почти никто всё равно не называет) - собирает всех в самой большой избе и читает заклинание на до-языке. Иногда после ритуала она даёт нуждающимся различные целебные настойки и полезные травы. Кто-то лечит ими себя и своих родных, а кто-то - животных. - Я схожу. Да. Обязательно. Я исправлюсь. - Легко давать обещания, когда болит. Она ещё долго что-то бормотала, а потом подняла свои глаза, похожие на блестящие тёмные камушки под прозрачной водой. - У тебя всё будет хорошо, - сказала она. Я успела настолько привыкнуть к Терезе, что не смогла подметить тот самый момент, когда по-настоящему и хорошо видела её живой в последний раз. А было это именно тогда. В тот день, когда всё стало по-другому.