With you infinity

Не то чтобы у Чимина хоть когда-нибудь выдавался на сто двадцать ссаных процентов из ста обычный день. Картинно: где ты встаешь, словно диснеевская принцесса — сразу красивый и естественно нарумяненный, птички расчесывают тебе испоганенные в концы всякой дешевой химозной хренью для осветления волосы, мышки помогают готовить здоровый — потому что принцессы, естественно, все за зож — завтрак, и все хорошо, почему нет-то. Можно было бы даже спеть, но для этого у Чимина слишком севший голос, прокуренный ашкьюдишками, да и какая из него певица, ну. Не то чтобы Чимин не привык к аксиоме, что таких дней у него априори не бывает, просто… Просто когда Чимина будит очень громкий рингтон звонка — и какой черт его вообще дернул поставить бигбанг седовласых времен, — а вчера в нем энное количество намешанного алкоголя: пиво, соджу, ерш, снова пиво — и плевать, что понедельник, Чимину становится совершенно не смешно. Голос в трубке ласково интересуется где, собственно, его величество Пак Чимин, когда до первой пары остается пять нещадных минут, тогда Чимин смотрит на заляпанные этой жизнью электронные часы — то ли восемь тридцать, то ли тридцать восемь — и шлет все нахуй, но забывает уточнить, что первый в очереди на «пойти на хуй» будет он сам. Чимин проебывается. Чимин все же проебывается. Мимо да хотя бы своей собственной успеваемости, которую гадит каждый раз, как ведется на обычно-рутинное от друзей «ну и, отпразднуем?» — «что?» — «день свободы!» и совершенно всем начхать, что этот «день свободы» у них уже по тридцать второму адовому кругу каждый чертов месяц. Чимин затискивается в автобус до университета, проебывая не только свою жизнь, но и начало второй пары, поправляет замершими руками ужасно несуразные в этих сеульских ноябрьских декорациях очки-авиаторы с темными бордовыми стеклами — под ними склады гнилой картошки в мешках и такое просто реально страшно показывать людям. А еще Чимин мог бы сгрузиться на нужной остановке, выкурить одну бонусную сигарету от похмелья — ашкьюди совсем не помогают, голова все равно кружится, один хрен разница, и успеть хотя бы к концу. Вроде как для виду. Для красоты образа. У Чимина вместо — покоцанный серый шарф в три оборота против часовой, дутая куртка показушно нараспашку, очки-авиаторы, а еще окончательно отмерзающие пальцы на ногах в слишком легких для ноября ливайсах. Пришлось запрыгнуть в первое попавшееся, не очень жаль, но холодно. И тупое гребаное осознание, что он не мог бы. Совсем. Возможно, для таких героических свершений Чимин все еще не дорос, хотя тупые шутки про рост вообще-то ужасно бесят. Первый недочет, который Чимин решает исправить — это недостаток бодрости в его убитом без иммунитета организме. Выходит на первой попавшейся остановке, когда видит вывеску какой-то ноунейм маленькой кофейни, и противно морщится от дребезжащего звука колокольчика, как бы сразу говорящего: «а вот и все твои пьянки-гулянки, Чимин» ой, то есть — «новый клиент». Завязанный шарф размотать получается не сразу, слишком торопится, тетенька за первым столиком отрывается от ноутбука и выцепляет взглядом чиминовы модные решения. И пялится противно, очень кричащим взглядом, мол, знаю я, пиздюк, чем ты вчера занимался. И Чимину даже хочется повернуться к ней, зло огрызнуться каким-то ядовитым цинизмом, очень эгоистичным, что если у меня день жутко паршивый, то и у всех остальных тоже должен. Но Чимин для такого дерьма сегодня слишком устал и, в общем-то, подходит его очередь заказывать. Еще добрых полчаса Чимин цедит свой кофе — один сплошной сахар и сливки, кофе пара капель для цвета, конечно, почувствовать себя лучше совершенно не помогает, но добрая порция глюкозы дарит Чимину надежду, что прийти к третьей паре — все-таки гадить себе посещаемость, которая и так тусуется себе весело с Себастьяном и Флаундером на морском дне, слишком ниже его достоинства — и отсидеть ее до победного конца вообще представляется возможным. Хотя очки свои Чимин все же предпочитает не снимать — под ними он все еще отекший и страшный, как атомная война. — Да буду я, буду, хватит наседать, — ворчит Чимин в трубку, затягиваясь своей подожженной эссенс филд, и продолжает тупо моргать под монотонное причитание. Притирается пятками к кирпичной стене в переулке за кафе, подвисает за рассматриванием собственных носков кроссовок. Думает — а оно ему надо? — Все, встретимся у аудитории, не хочу больше ничего слышать об учебе в ближайшие тридцать минут. И скидывает. Факт в том, что — нет. Чимину давно перестало быть что-то надо в целом своем. Чимин затягивается еще, цепляя фильтр между двумя пальцами, смахивает пепел автоматичным движением, заученным из прошлого, и только тогда замечает, что у черного хода он не один решает пустить свою жизнь на конце дешевой сигареты из масс-маркета. Буквально в нескольких метрах — дымящий конец, горящий экран телефона и парень, который наливал ему кофе. Сколько ему лет-то, ну? Шестнадцать? Чимина улыбает сам факт этой потерянной молодежи: немного грустно, немного в кривой оскал для самого себя. Чимин смотрит на время — до третьей пары еще целых сорок минут, вычесть из этого пятнадцать на добраться и пять для того, чтобы развязать свои извечные морские узлы у шарфа, остается еще дофига. Например, чтобы уютно подаебываться за неимением более интересных и занимательных дел. — Слушай, шестнадцатилетка, а мама твоя знает, что между работой у тебя не перерывы, а перекуры? — доебываться Чимин любит; Чимин доебываться качественно умеет. И развлекать себя этим тоже. — Вот вроде смотрю на тебя, ну ребенок-ребенком, скорее всего устроился сюда работать, чтобы покупать себе бонусный дополнительный сладкий хлеб в школьной столовке — кстати, я в свое время просто обожал шоколадный, советую, — так чего ты всякую бяку в рот тянешь? Куда смотрит наше здравоохранение, — смеется, — если младшеклассникам теперь все продают. Сеул погрязнет в сером смоге, какой апокалипсис, а. Смотрят на Чимина с удивлением, которое при желании можно слизать с глазных яблок как глазурь на синнабоне. Чимин передергивает плечами, затягивается сильнее, поправляет указательным пальцем свои очки-авиаторы и улыбается. Невинно. Я ангел, посмотрите, ангел воплоти! — Дядя, вы бы лучше почаще пили свою матча-латте, но поменьше доебывали людей. Как показывает практика, это не кончается ничем хорошим, — услужливо сообщает ему «Чонгук». Имя Чимин читает на бейджике, как бы невзначай пробегаясь взглядом по рельефу мышц. Дети… Вот в былое время! — Спасибо за совет, малек, — хрюкает Чимин. Бычок он тушит о бетонную стену, картинно отмахиваясь от поднимающегося дыма. Огарок услужливо отправляется потчевать к таким же одиноким и скуренным. Телефон начинает трезвонить в кармане куртки. — Смотришь с высоты своего опыта? Чонгук тоже тушит свою сигарету. Красивый, подмечает Чимин, но как-то вскользь, уныло. — Очки протри, матчалатовский. Я тебя лет на пять постарше еще буду. Очнись, на дворе эра тик тока и постироничных мемов, а ты все еще слушаешь «Бигбанг». У тебя все ок? Чимин смеется громко, когда по-настоящему, в моменте горло перехватывает и печень сжимает так, словно сейчас она перестанет работать, Чимин даже похрипывает. Во рту после вчерашнего все еще болит. — Ты кошмарящий мир зумер, — ласково сообщает Чимин. Чонгук как бы соглашаясь кивает: — А ты старпер в шкуре подростка. Но я же не жалуюсь. Ты для этого слишком красивый. Это потом окажется, что Чимин все же старше Чонгука на два года и что вкусы у них примерно одинаковые, разнятся только в сторону тик тока и мемов, требующих внимания. И это потом будет ясно, что Чонгук подрабатывает в кофейне между учебой, а Чимин нещадно прогуливает, учась на платном. И совсем потом, что любовь творит с людьми чудеса. А сейчас. А сейчас они смеются, охваченные секундой вседозволенности, и предвкушают моменты, которые им еще только предстоит пережить.