With you infinity

Сокджин не сдох. Какое удивление. Чонгук, к сожалению, тоже. Их разделяют считанные дюймы, сидя в душной кафешке, но с самого начала за ними крылась пропасть, бездонная, глухая и бесконечная, где ничего нет и по закону ничего не может появиться. Только черные липкие слезы и вечность, чтобы так никогда и не достигнуть дна. Чонгуку противно ощущать это на своей коже. Чонгуку противно осознавать — взгляд на Сокджина, тот улыбается Намджуну на его что-то очень пафосное и нелепое, красивого до невозможности, все такого же _не судьба_ и что никогда ею не станет — как все в его жизни склоняется к некому извращенному в понимании фатализму. Чуть-чуть, маленьким просветом, неугасающей верой в то, что может быть, просто может быть, где-то там их уже давно написанная история еще сделает свой решающий поворот в сторону Чон Чонгука. И все будет лучше. И все будет хорошо. Ну… Чонгук ужасно хреновый фаталист, на самом-то деле. Зато Чонгук потрясающе психически стабилен и пролетевшую вскользь мысль про суицид от неразделенной любви, длиной в… во сколько вообще? Года в три, наверное. Может, больше. Мысль эту Чонгук считает глупой. И эгоистичной. И то, что Чонугк — эгоист чистой масти, сути никакой не меняет. Ким Сокджин, вернувшийся со счастливых Тэгувских каникул, куда его по доброте душевной возит Тэхен, делает Чонгуку россыпь дроби прямо в атрофировано-счастливое по дефолтной установке лицо. Выражение приятной улыбки трескается в уголках как эмаль на барельефе, не портит красоту, но заметно, и Чонгуку почти противно от того, что он в кой-то веке не может сдержать себя. Чужое равнодушие легко потрогать руками — Чонгук весь в химических ожогах от того, что ему недостаточно. Метафоричное сердце болит, Сеул все еще погребен под снегом, Чонгук травит себя юморесками про ненависть. Поразительная в своей стабильности романтика. Чонгук давно уже не понимает, что происходит. И походу это «не понимает» длится с того самого момента, как Тэхен полез к нему кровать, хотя прекрасно по списку был ознакомлен с каждым, мать его, пунктом, первым из которых стояла обозначенная большая и невзаимная к Сокджину. И Тэхен мстит, и Чонгук это знает. Просто Чонгук чувствует, как под конец января его жизнь систематично совершает заворот на новый адов круг, и ничего с этим не делает. И вот потом они все вместе сидят в столовой корпуса, Хосок громко возмущается про изгаженное начало учебы и «этот препод — мудачье сраное», за что Намджун дает ему смачный подзатыльник, якобы праведник от мира обездоленных. Тэхен пьет свой чай и с пеной у рта доказывает, что такими темпами никто ничего опять не сдаст летом, хотя Чонгук не уверен, что до лета вообще надо доживать, а Сокджин… Сокджин молча очень уютно улыбается — только Тэхену, тот даже не смотрит, не обращает внимания, и осторожно перехватывает его за край свитера, когда агрессия доходит до своего пика. Чонгук давится своим глухим безнадежным «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю люблю люблю люблюлюблюблюлюблю тебя» и продолжает ковыряться в рисе. — Слишком тонкая куртенка, — говорит Сокджин, залезая пальцами в рукава чонгуковой ветровки. Он аккуратно прощупывает прокладку, прямо как заботливая мамочка, и длинные пальцы быстро шелестят между толстовкой и тканью верхней одежды. Чонгука дергает от неожиданности. — Напугал! — вскрикивает он. Руки у Сокджина так и остаются между руками Чонгука еще несколько очень приятных секунд. — Ты чего так тихо подкрадываешься? Сокджин фыркает, возвращая все на свои места. Соблюдая вымеренную годами дистанцию, он отходит на несколько шагов и пожимает плечами, улыбаясь. Улыбка у него все такая же солнечная, с оттенком грусти, и Чонгуку хочется встряхнуть его за плечи, чтобы перестал. Вот в это во все — таким несмываемым и трусливым. — По идее я ждал Намджуна, но он засел в библиотеке с младшаками, а тут вижу — ты. Ну, пойдем вместе, что ли? Чонгук оскаливается в улыбке, со скоростью света заматывает шарф и несколько раз для профилактики кивает, чтобы Сокджин правда понял, что Чонгук пойдет куда угодно. — И все-таки куртка у тебя слишком легкая для такой погоды. И на ногах, Чон Чонгук, ты умереть от обморожения хочешь или что? — возмущаться у Сокджина получается отменно, хеновски, становится даже виновато, потому что Сокджина паталогически не хочется расстраивать. — И шапки нет. — Нет, — улыбается Чонгук. — Исправим, — заверяет его Сокджин. И все. Чонгуку кажется, что Сокджин одним своим словом может и вправду исправить именно все. Добираются до рынка пешком, первый попавшийся оказывается по гугл-картам в трех кварталах. Сокджин урывками смеется, Чонгук много болтает, скорее от нервов, чем по надобности. У него начинается словесный понос, но Сокджину все равно, и Чонгук перестает себя сдерживать, просто радуется. Сокджин мастерски выбивает у аджуммы понравившуюся Чонгуку серую шапку-ушанку со скидкой за красивые глазки. Теплая и мягкая, на двух завязках, она смешно обтягивает голову, когда Сокджин, смеясь в голос, напяливает ее Чонгуку на лоб, чтобы больше не смел мерзнуть. С заботой и улыбкой, той самой, которая «только Чон Чонгуку». Чонгуку резко становится не по себе за свои подростковые выкрутасы, сразу хочется прыгнуть в рукавички, меховую парку и сгрузить уже летние ливайсы, изгаженные зимой в концы, куда подальше. Чонгуку нравится здесь все. И Сокджин, и смех его, и собственная рука на локте Сокджина, сначала вроде чтобы не потеряться, потом Чонгук просто «забывает» ее убрать, и то, как Сокджин может отдавать всего себя одному человеку, будто не жалко, и создавать этим впечатление нужности. Чонгук дурак, раз верит. Но Чонгуку нравится в нем все. Всегда нравилось. С того самого момента, как увидел. Все. Кроме Ким Тэхена дыркой в области сердца десять сантиметров диаметром. Того, что по первому, мать его, звонку, Сокджин готов складочкой у тэхеновых ног, тупой жертвенностью, этой невыносимой любовью. И вес руки Чонгука на его локте ровным счетом гребаное ничто, пустота. Вот такое Чонгука резко спускает с небес на землю. И такое Чонгуку ужасно не нравится, до крика. До этого «поцелуй меня, сука, пожалуйста». До разрывного — эй, я же здесь, рядом, люблю тебя, ценю, ну, обрати на меня свое внимание, я ведь так много думаю. Про тебя. У Сокджин Тэхен дыркой. Десять сантиметров в диаметре. На сердце. Вот эти жалкие два часа, проведенные лишь вдвоем, оседают призрачным осадком на чонгуковом живом сердце, что Сокджин «мое» и всегда им был, был и будет, и все тут, кажутся таким правильным, и что все еще правда может быть совершенно по-другому — фатализм в Чонгуке поднимается наплывами, как болотная сель — Сокджин умеет быть удобным, подстраиваться, он мастерски создает в себе уют, видимость нуждаемости в человеке, и Чонгук верит. Все это словно одна настоящая жизнь, а что было до — ничто в сравнении с нечто. Ярмарка тщеславия с марионетками — у Сокджина красивые ямочки. В Сокджина легко влюбиться. Сокджин хороший, ведет красивые диалоги, глаза блестящие-блестящие, по-настоящему живые в такие моменты. Чонгук отчаянно хочет жить. — Как там Тэхен? — будто невзначай интересуется Чонгук, окончательно домерзая на остановке. Автобус должен был приехать еще пять минут назад, Сокджин радуется, как ребенок, что они успели купить шапку. Зима в этот год никак не хочет отпускать Сеул из своих лап. Они смешно перешагивают с места на место в попытках согреться, ноги в ливайсах у Чонгука отказывают еще на первых пяти минутах, ушанка спасает уши и щеки. Носы красные-красные. — Да хорошо, наверное, как обычно… ЧП с практикой какое-то, не слишком понял. Пока разговаривал, отморозил все пальцы. Глянь! Сокджин вытягивает ладони, кожа на фалангах действительно все еще отдает нездоровым кармином. От задающегося ветра он прячет их обратно в карманы, чтобы не щипало. Чонгук не испытывает вины. Ему не жаль. Даже на мгновение не жаль. Не жаль даже глядя на то, как лицо Сокджина неосторожной секундой кривится в непонимании и отторжении правды, разродившейся вслух вторым пришествием Христа. Чонгук говорит очень простое и понятное: — А мы с ним спали. Трахались. Очень долго, все это время, а потом ему просто надоело, — Чонгук разводит руками. — Вот так. Чонгуку никого не жаль. Не жаль Сокджина. Тэхена с его любовью не жаль. Даже себя и своих растрепанных чувств. Сокджин глубоко выдыхает, серый морозный пар зимнего вечера вылетает из его рта в причудливой форме, и это почти физически делает Чонгуку больно. — Ну, я догадывался, — как-то обреченно говорит Сокджин, передергивает плечами. Житейски. — Зачем ты так? Вопрос остается висеть без ответа. Потому что сегодня все было хорошо, пока не позвонил Тэхен. Просто Чонгуку хочется орать, громко и беспробудно, наконец сорвать себе уже и без того хрипящий голос, обмазаться злыми слезами. И кричать, чтобы каждый в этом загнивающем в смоге Сеуле услышал. Про «а как же я», таким глупым и избитым. Да только нет здесь никакого «я». В этой истории его «я» не существует. Чон Чонгука не существует. Он — многоугольник, создающий неравенство усложнения. Он — пустая нота, случайно брошенная в начале композиции. В этой сказке ему не уготовано место. — Ты ему сердце разбил, — зачем-то добавляет Сокджин, мертвым таким, серым голосом. Чужим. Чонгуку зло. Зло и обидно. Прямо стынущим ядом по венам. Чонгук, может, потом пожалеет, но сейчас очень цинично бросает свое закономерно вписывающееся: — Ничего, он мне тоже.