With you infinity

Тэхен спрашивает: — Ну что, Чимин, как прошла неделя? Чимин ерзает на диване, пытаясь сесть поудобнее, вытягивается полулежа, закинув ладонь на спинку. Каблуки от «Амадео Тестони» стукаются в массив деревянного стола — кожзам под телом скрипит с такой силой, что, кажется, слышно на весь квартал. На глаза попадается пузырчатый потолок, шейные позвонки с охотой хрустят от вздернутой головы. Нос щекочет курсирующая пыль и запах хлорки, смешанной с каким-то дорогим средством для полировки окон. Свет гаснет за шпилями небоскребов и перевернутая картинка, случайно пойманная взглядом, отражается в панорамах. У Тэхена до ужаса ублюдские очки в черепаховой оправе. Не потолок, а серый в крапинку далматинец, как его называет мама. Такой же был у Чимина в комнате, когда ему было пять и приходилось жить у двоюродной отцовской сестры тети Джессики в Калифорнии в ожидании первой гринкарты. Чимину этот потолок всегда больше напоминал слоями промасленный попкорн. Такой делали в «Чиппис синема», когда еще крутили фильмы по бочковатым прожекторам. Два доллара и десять центов за средний размер в красно-белом картоне. Там по субботам подхалтуривал веснушчатый мальчишка Чед Майтеро, жил он через дом от тети Джессики и продавал попкорн Чимину по доллар восемьдесят за красивые глазки. Это сейчас странно, что пятилетнего ребенка пускали на субботние сеансы «Дома Вуппи-Тейт» и «Сиреневых снов», а шестнадцатилетний Чед считал, что глазки Чимина стоят скидки в пять процентов на хорошо промасленный попкорн. Тэхен кашляет, что-то говорит, что-то смешное, как кажется Чимину, и они немного смеются. Потолок забегаловки «Пеппин’С» на 712 Пятой авеню зловеще нависает сверху, и временами Чимин ловит ощущение, что еще немного и он начнет сползать все ниже и ниже, пока не схлопнется в дюйме от его носа, удостоверившись, что придавил всеми этажами башни «Кэпитал». В Нью-Йорке вообще любят строить рестораны на сороковом этаже высоток, сдающихся на офисы снизу и на квартиры сверху, получается как средняя прослойка в куске торта — желе или ягодное конфи. «Мода сорока», важничает Тэхен. Чимин чувствует, как раздражение закономерно сжимается где-то под ребрами. — Застрял в лиминальном пространстве, — шутит, как понимает Тэхен, и Чимин смеется, чтобы закрепить эффект. Им как раз приносят стаканы с шипучим «Лимончелло», намешанным с шнапсом. Две черные лаконичные соломинки всплывают от газов. Чимин крестится, а на вопросительный взгляд Тэхена отвечает довольно спокойно: — Не все еще двинулись на эко-лайф вещичках, как моя мама. Или как Старбакс с их картоновыми трубочками. Как будто сосешь втулку от туалетной бумаги. Шум Нью-Йорка прорывается через панорамные окна, словно закрытые витрины сорокового этажа «Кэпитал» есть ничто в сравнении с муравейником внизу — на высоте словно бы слух обостряется в несколько раз. Чимин слышит, как умирают газы в рифленых стаканах с «Лимончелло». Раньше они ходили в «Пеппин’С» на Принс 112, но его прикрыли в прошлом году. Наверное, чтобы заиметь деньги на аренду в высотке. Мертвый рынок недвижимости мертвого города. Семантика. — А что мама? — Тэхен знает, что Чимин не хочет отвечать на вопрос, и только за это молчаливое знание Чимин может быть ему благодарен. Пузыри в стакане лопаются слишком громко. Словно ломаются позвоночники. Чимину хочется разбить черепаховые очки Тэхена и попросить больше никогда не косить под Бруклинского хиппи-недотрогу. Нужно всего лишь говорить то, что от тебя хотят услышать, напоминает себе Чимин. — Да тут заезжал домой месяца два назад, экономка и выводок ее домработниц сходили с ума, потому что мама решила перелопатить половину поместья под экологичную среду. «Эко-шик». Долбанись? Вычитала в «Гарденер», ты знаешь, она начала выписывать его с того раза в Монте-Карло. Мол сейчас у всех Ротшильдов на задних дворах горят поминальные костры — прощайте велюровые диваны! Теперь только эко-кожа и искусственные массивы. Назаказывала комплектов с бамбуковыми одеялами. И немыслимую кучу растений, — Чимин делает вид, что задумывается, молчит секунд пятнадцать. Деланно ровно отпивает. Во рту кислятина шнапса. — Мне кажется, это тетя Джессика подсадила ее на интерьеры. Comfort & joy настоящих отчаянных домохозяек. Дай время, и мама рванется покупать себе новое образование. Ландшафтный дизайнер. Архитектор. Хэзэ, что в голову ударит. Душок бездушного капитализма. Тэхен прыскает. Смеется он громко, зажевывая звуки, и никогда не стесняется судорожно икать, если от нехватки кислорода спазмом прихватит печень. — Почему ты все еще продолжаешь звать ее Джессика? Чимин лаконично вставляет: — Так, наверное, потому что она тоже долбанулась. Схема, отработанная до автоматизма. Сумерки вокруг сгущаются все сильнее, но это почти незаметно за светом загрязнением Нью-Йорка и его тысячи огней, так, парочка ореолов слепящих фонарей и баннеры, лезущие в лицо на каждом углу. У Хадсон Ривер Парка водитель их Майбаха застревает в пробке, как потом окажется, там на перекрестке 11-ой и 10-ой авеню не работает светофор, и половина города теперь ждет регулировщика. Бомжи спят на скамейках, укрытые пихтами. Прикормленные людьми утки крякают вокруг них, как стервятники, в ожидании часа смерти. Тэхен предлагает съехать на тротуар, нассав с высотки на все законы каменных джунглей, и они громко смеются, упоенно раздумывая о прецедентах случая. Глаза слезятся. Электронки быстро задымляют весь салон даже с работающими кондеями. Водитель из частной компании по эксклюзивным перевозкам укоризненно смотрит в висящее у носа зеркало, но ничего не говорит, и Чимин забивает. В Бунгало 8, как всегда, толпа сбитого на убой народу, душно, и Чимин находит это неким самобичеванием, хлыстом смирения плоти, веригами аскетов, какие прошли эволюцию и предстали в виде голого, кровавого до радости толпы каннибализма — быть здесь. В Нью-Йорке, в Бунгало 8, в «Пеппин’С», знать наизусть все улицы и давать два концерта, хотя блевать тянет дальше, чем видишь. С Тэхеном, без Тэхена. Город засасывает Чимина, как воронка унитаза. Bungalow 8 was o-v-e-r, over. Они с Тэхеном снюхиваются, даже не договариваясь. Взгляд скользит по стенду с батончиками-мюслями, жвачкой и пакетированными смузи-энергетиками с зернами чиа. Мир долбанулся. Долбанулся! Как мама, как тетя Джессика, как Чимин и Тэхен. В пять ноль пять они останавливаются у 24-часового Stop & Shop, чтобы купить блок «Ликвин». У Чимина косят глаза. Магазин на кассах самообслуживания, надо предъявить код удостоверения, Тэхен роняет половину содержимого своего кошелька, единственный работающий терминал едва ворочает кольцо Уробороса загрузки экрана. Скорость обработки данных этого SCO примерно ноль дюймов за десять минут. Взгляд цепляется за вывеску, на ней кричащие красные буквы и ламинированный белый фон: если у вас возникли проблемы, позвоните по номеру горячей линии. Чимин набирает им, пока Тэхен ползает под полками в поисках Немо. «Немо» он называет связку свих ключей от квартир в ЛА. Идут долгие нудные гудки, медленно теряя остатки терпения, потом включается кривая шуршащая аранжировка «Hot’N’Cold», Тэхен как раз начинает зависать на трубке, уговаривая кого-то из друзей пригнать ему к Stop & Shop на десятой авеню его желтый Ягуар. Светофор, как потом окажется, не починили, но в пять утра Нью-Йорк как младенец — если не шуметь, проснется только в пол глаза. Главное, чтобы было что сосать. Все это действо закономерно происходит ради того, чтобы спустя так двадцать минут, когда они уже успевают расплатиться за сигареты, хорошенько приложив по кассе пятками, выйти на улицу, притереться к кирпичной стене в закоулке, чиркнуть зажигалками и закурить, на том конце провода Чимину откликнулся роботизированный голос девочки-девственницы, вещающий: Здравствуйте! Вы позвонили на горячую линию сети круглосуточных магазинов Stop & Shop. Все разговоры записываются. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после сигнала, и мы обязательно вам перезвоним. Би-ип. Все вокруг шелестит искусственными акварельными мазками, и Чимин чувствует, как где-то на подкорке расплавленных мозгов начинает отстреливать противное ощущение дежа вю. Он сбрасывает быстрее, чем микрофон на том проводе успевает поймать вопрос Тэхена за хвост. — Что будешь делать? — пальцы находят металл потрепанной ЗИППО в кармане брюк. Кривая улыбка Тэхена кажется черно-белой пленкой из старого фильма, отсвечивает все вывески полумертвого города, и отзывается тоской под ребрами. Воздух становится хрустальным — почти стеклянным. — Я сейчас вернусь в ЛА, ну ты знаешь. Что привезти твоей маме? Чимин слышит, как шипит дым у Тэхена в легких, как кислород мешается с кислятиной сгоревшего табака и выпаривает окситоцин прямиком в капиллярную сеточку прозрачной плевры. Затягиваясь, серое облако шелестит по его обветрившимся губам наждачкой. В Б8 они снюхали последний шанс быть нормальными. Искусственные звезды гиблого о-городишко скрываются под этим произвольным туманом. Рука человека убивает жизнь с навыком виртуоза. — Хэзэ. Я вообзе хэзэ, как дальше жить,  — ревущей честностью отвечает Чимин. В этот раз он даже не делает вид, что задумался или пытается мяться. Он ведет плечами, будто старается обогнуть этим движением планету, а потом, остановившись, поднимает взгляд к тающему очертанию луны среди веселых облаков и тумана фонарей, режущих глаз. — Лиминальное пространство, фигли. Тоннель метро без видимого выхода, — очень пьяно и несуразно фыркает Тэхен. Еще в Б8 Чимин спускает его черепаховые очки в унитаз, нахрен засоряет всю трубу санузла и плюет сверху. — Я запомнил. Чимину кажется, что у Тэхена картонные слезы. Они уродуют его бледные впалые щеки. Вскоре у ног образуется небольшое синее-синее, словно его линзы, озеро, и Чимин борется с желанием зачерпнуть ладонями, чтобы почувствовать на вкус его тоску. — Говорят, в двадцать пять все проходит. Отваливается, как молочные зубы. Тэхен уныло спрашивает, приминая губами еще одну сигарету: — А ты веришь? Чимин говорит то, что думает: — Нет, конечно. Только если надо во что-то верить, чтобы не прилипали. Несколько минут они молчат, отрезанные друг от друга честностью, потом Тэхен просит огоньку. Фильтр от засунутой в рот сигареты задолго до этой просьбы весь размокает в вязкой слюне легкого отходняка. ЗИППО чиркает два раза. — Мне еще на сборы ехать. Щас сблевану. Как раз на мигающей аварийке тормозит Тэхенов друг, он кидает догнавшемуся Тэхену ключи от желтого Ягуара, а на прощание салютует поднятой вверх ладонью, как бы почти восставший Гитлер, но не опошляя евреев, и прыгает в заниженную бэху, остановившуюся рядом. Из магнитолы набившихся там малолеток орет Нирвана. Пропитое поколение, обреченно думает Чимин, скуривая легкие. — Удачи, — говорит он. — Я тебя завтра наберу. Скину фотки в снэп покрасоваться. И ты не забудь скинуть, не будь мудилой. Чуть позже его желтый вызывающий Ягуар тронется с места. Останется только черный, зеленый и серый в размытых бликах умирающего в смоге Нью-Йорка.