With you infinity

Сочувствие умерло, вяло думает Сокджин, пережевывая эту мысль на ужин. Времени было к семи вечера, всполохи солнца из-под туч задаются кромками из-за постепенно затмевающих все настоящее витрин. Как счастье, брошенное горстью зерна в толпу курятника. На каждое солнце найдется своя лиса. Снег в этот год в Сеуле собирается огромными кучами и блестит густым маслом, растекшимся по полу: река замерзает, фонтан на главной площади работает со светодиодами вместо воды, рогоз у заземленных кварталов гниет медленно, укрытый кусающей вьюгой набирающей силу зимы. Сочувствие умерло гораздо раньше, чем в семь вечера. Может, оно вернется позже, когда раны защемит от того, что люди слишком глупы; говорят, что они чешутся, потому что заживают, а на самом деле чешутся, когда не хотят, чтобы про них забывали. Они не хотят оставаться одни. Они хотят быть вместе и навсегда. У них никого больше не осталось. Сокджин допивает пиво, отворачивается от окна и взгляд Юнги, брошенный из-под полуопущенных ресниц, разнюнивает каждую соплю в его голове окончательно. — Я мудак, — он стоически пьяно констатирует происходящее: нет, никто не виноват, то есть виноват я. Юнги морщится, но Сокджин уже вновь отворачивается от его лица, полного глупого непринятия. Сокджин пробегается кончиками пальцев по месту, где должно биться сердце, то примитивно отдается в ладонь звонким и резким. Бар вокруг шумит отчетливой живостью происходящего. Капельки пота невесомо вырождались на пояснице. — Ты не мудак, — Юнги тоже пьет, но Сокджину кажется, что пьян тут только он. — Мудак — это Тэхен, и ты знаешь сам. Хватит притворяться, что оно не так. Самое дерьмовое, что если тот же Чимин — слепой спокойный котеночек, который славно не лезет туда, куда его не просят, то Юнги — это атомная война. И начнет препарировать все происходящее до авитаминоза, до начала трупного разложения, и Сокджин поэтому зовет на этот парад соплей именно его — знает, что Юнги не будет вуалировать все в красивые обертки, как это делает Намджун, Юнги просто отрежет. Юнги говорит, что жизнь Сокджина становится дикой сранью и Юнги прав. Но, раз Сокджин не собирается брать все в свои руки, Юнги добросердечности ради помогает своему другу за спасибо. Молчание тянется каплями грядущей оттепели. Сокджину душно. Сливовое пиво собирается на языке невыносимой сладостью. Юнги просит подлить им виски вместо газированного пойла. — Но это неправда, — Юнги кривится, делает этот жест рукой — он означает «брось, ты сам не веришь в то, что говоришь». — Как хочешь, Юнги. Мне незачем тебя переубеждать. Но Тэхен тоже твой приятель. Ты знаешь, что он добрый, хороший человек, совсем ни в чем не виноватый. Юнги хохочет где-то сбоку — задыхается от тупости Сокджина, может быть. За окном все собирается в кучи снег. Не сводя с друга внимательных глаз, все так же посмеиваясь отвечает: — Тэхен мне такой же приятель, как тебе тот же Чонгук. В компании всегда есть люди, которые будут друг другу никем, оставь их наедине, и я знать не знаю, какой Тэхен за пределами общих интересов — ну, не хочу знать, это тоже надо понимать. В общем и целом во всем это я знаю только одно — Тэхен мудачье сраное, потому что использует тебя, а ты и рад. Юнги хочет сказать что-то еще, но лишь качает головой. По приходе на узорчатой красной салфетке им зажигают мандариновую свечу. Удушающе пахнет ладаном и жжеными цитрусами, фитиль за все их тут нахождение выгорает до лунки. Сочувствие вымерло тогда, когда родился мир. Сокджин перебирает взглядом предметы, находящиеся в пабе. Эскалация конфликта и беззубость защиты — Сокджин отвечает про «ты так неправ, когда говоришь о людях, которых мало знаешь», Юнги уже открывает рот, но им приносят сомнительного вида виски, и он замолкает. Сокджин знает, Юнги тащит его сюда напиться по какой-то своей причине, выдуманной или нет, и хочет помочь, конечно, Юнги хочет, он же хороший друг и знает, куда бить, чтобы было невыносимо. Стоит только надавить молчанием и Сокджин взорвется тотчас, как мыльный пузырь. — Почему же мы виним людей за то, что они чувствуют, если никто не выбирает?.. Росток сострадания, который Юнги съест с корнями и даже не подавится. Спрашивает: — Может, потому что людям хочется в первую очередь быть счастливыми самим? Все вокруг гондоны, Сокджин, а ты как будто бы сегодня родился. Сокджин хмурится. Юнги то ли разочаровывается, то ли скучает. Сморщив курносый нос, искривив губы в отвращении, Сокджин нелаконично подчеркивает точку: — Фу, Юнги. Ф-у. Юнги сообразительно решает не спорить дальше. Юнги пишет «я пьяный и Сокджин пьяный, довези его до общаги» и ставит оба телефона — свой и Сокджина соответственно — в режим «в самолете», чтобы добавить происходящему интриги. Восемьдесят процентов живого интереса и двадцать на жалось к другу, Намджун бы не одобрил, но Намджуна здесь нет, и Юнги потягивает воду через пластиковую трубочку, пока Сокджин сопит на столе щекой. Чонгук тянется к телефону на автомате, еще не проснувшись, сквозь сон читает входящее сообщение и вскакивает с кровати. Только на заднем сидении такси Чонгук вдруг понимает, очень не к месту, что все это слишком странно и Юнги не дурак, да кто угодно дурак, но только не Юнги. И если бы кому Сокджина забирать, то, естественно, Тэхену. Ночной Сеул пролетает отзвуками света в затемненное окно машины так же быстро, как крутятся гайки и винтики в голове Чонгука — Чонгук очень неубедительно успокаивает себя, что везде существует человеческий фактор — Тэхен мог не проснуться, не поехать и вообще много чего, и Юнги мог захотеть помочь Чонгуку, ну… С Тэхеном Чонгук сталкивается, стоит только зайти в паб. И вот как-то все закономерно получается в этой жизни, думает Чонгук, закономерно противно и правильно. До блевоты. Тэхен пытается отскрести пьяного Сокджина с дивана за подмышки, очень громко пыхтит и что-то там причитает, Юнги стоит рядом со всем этим спектаклем, ровно сложив руки на груди, и его лицо кажется Чонгуку слишком спокойным в сложившейся ситуации. Юнги послушно ждет, рассматривая пантомиму под углом в тридцать градусов. То ли пока Сокджина поднимут, то ли Чонгука. — Я помогу, — говорит Чонгук, собирая две пары сальных в желтом освещении глаз, и делает самое дебильное, что только можно в этой ситуации — подбивается со второго бока и поднимает Сокджина. — Тебе такси вызвать? Вместе поедем? — Тэхен уже сделал, спасибо ему за это, — пьяного у Юнги играть совсем не получается, его ладонь описывает движение маятника пару раз, прежде чем он завершительно крякает: — спасибо. Довезите его в целости и сохранности. Значит, Юнги и Тэхену тоже сообщил. Про забрать. И Чонгуку — потому что Юнги мудло, но слишком давно все понимает. Кто их сраные многоугольники вообще не заметил вопрос с подвохом. От Сокджина несет перегаром и Чонгук, до этого стоически молчавший, выдает простое и снисходительное: — Сюр, — так конкретно ни к кому и не обращаясь. Они запихиваются втроем в такси, Тэхен показательно на публику складирует тело Сокджина на заднее и садится к нему, обвивая рукой засыпающую пьянь, чтобы только Чонгук видел, как Сокджин к нему неосознанно жмется; и Тэхен конченный, конченный подонок, естественно, обиженный жизнью и обозленный на весь мир, и Чонгук ненавидит его как можно ненавидеть третий стул: стул такой же, как и предыдущее два, но он уже третий и не вписывается. А еще Тэхен очень сильно и очень давно невзаимно влюблен. И Тэхен эгоист. И это вкупе в тэхеновом сознании играет в амнистию за все поступки. Сокджин тычется холодным носом Тэхену в шею и выдыхает пьяно — Тэхен дергается. Неосознанно. Ловит взгляд Чонгука через зеркало — злой, кровавый, и Чонгук там наверное его уже во всех смыслах поубивал, но такое, теперь не впервой. — Что-то хочешь сказать? — вяло огрызается Тэхен. Запала на целый срач не остается. Их и так дернули во втором часу ночи под аккомпанемент срочности и дурости, баста, наигрались. Тэхену завтра на отработку за прошляпленную пару в начале семестра, сейчас ночь, еще потом в свой корпус пилить пешком в холод, а тут Чонгук и его читаемое «убью тебя». А не пойти ли тебе нахер, Чон Чонгук, думает Тэхен. Чонгука, кажется, это злит гораздо сильнее. — Не очень, — «не очень» у Чонгука хватает на пять минут от силы. Повортники на старом «седане» скрипят, улицы города в такое время полупустые, пролетающие мимо фонари высвечивают немую усталость на лицах пассажиров экспресса в никуда. Чонгук морщится. — Вот у меня один, один, блядь, вопрос. Я просто совершенно не понимаю, что тебе со всего этого не так. Ты меня бросил… Тэхен активно, неожиданно очень громко перебивает: — Я тебя не бросал, потому что мы не встречались, — слова вклиниваются ровно под ребра. Чонгук скалится. Тэхен тухнет. — Хорошо. Это ты правильно меня поправил, согласен. Так вот, значит мы вроде как условно разбежались, закончили ебатню, ок, потом ты мне насолил, очень сильно, получил свое — что-то же ты этим всем пытался добиться. И почему не радуешься, Тэхен? Ну почему же. По-че-му. Ты выиграл, не знаю в чем, это ты себе дерьма напридумывал и перечислил за шиворот. Да и плевать. Во всем, наверное. Так что тебе сейчас не так? Тэхен настолько долго не отвечает, что Чонгук думает — не будет, вечер откровений не удался и многоходовой план Юнги днище под вторым. Конечно, это все Юнги, по его роже было понятно, что это он - что-то хотел Сокджину, Тэхену или Чонгуку доказать. Чонгук заочно устает от происходящего на тысячу тысяч лет вперед, как только встречает на пороге паба Тэхена. Тугая злость не касается губ. Приходится постараться, лишь бы не выказать полного расчленения: любой лишний дюйм движения лицевых мышц станет брошенной костью и ласковым приглашением сгрызть заодно и пальцы; последние не жаль, но лимит диалогов у Чонгука за сегодняшний вечер узится до афористичной брани, а та исчерпывается еще на пороге. Отвлекать Тэхена от медленной сублимации в тряпку вовсе не хочется. Самоубеждение у него работает как швейцарские часы. Таксист уводит взгляд в сторону, громкий женский голос оповещает, сколько осталось до окончания поездки. «Поверните направо, а затем налево». Тэхен говорит остатками произошедшего, уныло, сникая в откровенный артхаус. Тихо и обреченно, так, что хочется размазать его наглую блядскую морду о мокрый асфальт собственными руками. Чонгуку давно кажется, что все происходящее ему только и делает, что снится, снится, снится. — Все. Поворотники стихают и рев двигателя поглощает пару секунд молчания. Воздух парит и душный, дышать в салоне откровенно нечем, только если не перегаром спящего Сокджина. Тэхен добавляет: — Все не так. Давно стало «все не так». Сокджин здесь по условностям пьяный и спит. Если особо не прислушиваться, то за лязгом шин по примороженному асфальту и не слышно, как сердце Сокджина мерно затихает, убаюканное на тэхеновом плече.