With you infinity

— Знаешь, жить — это не самое плохое, мне даже нравится. А еще лучше, просто обними меня. Буду благодарен сто веков подряд, — Тэхен посмеивается под нос от своего остроумия, отворачиваясь, и если не прислушиваться, то даже не слышно, как внутри что-то очень подозрительно больно скребется. Юнги все же стискивает его в объятия. Сеульский ветер задуваем им под куртки. «Все настолько вышло из-под контроля, я даже не помню, какими мы, люди, были в шестнадцать, — Юнги поднимает глаза к небу, чернильная бездна с мириадами вкраплений звезд, воняет сгоревшим бензином, шинами и копотью так и не начавшейся бойни, и хочется падать, улыбаться, бежать, в небо, спотыкаться, снова подниматься и падать, падать в небо. — Я и себя не помню в шестнадцать. И тебя не помню. Были ли наши шестнадцать вообще, Тэхен?» Ресницы Юнги дрожат. Сложно заставить кого-то верить в то, во что и сам годами пытаешься с трудом. Тэхен грустно улыбается ему, увлеченный рассматриванием созвездий, и Юнги становится вязко дышать, глядя на него. Милое личико блаженно умиротворенное в такие моменты, когда ни в кого не надо вгрызаться и рвать на ошметки, Юнги видел, как Тэхен откровенно влюбленно роптал за ним, и его едва не стошнило в кусты. Намджун смеялся над ним еще две недели к ряду, хотя смешно перестает быть уже после первого дня. Тэхен спокоен, когда мир не поворачивается к ним спиной, и как человека Юнги по-своему уважает его — всегда уважал, на самом-то деле. Тэхен улыбается, и сердце Юнги предательски сжимается от этого его выражения мира. Полной свободы. Тэхен всегда именно, что про это — про ветер, запутавшийся в волосах, про мелкий дождик, после которого выйдет радуга. Юнги ненавидит его в шестнадцать — не помнит этого, но чувствует — правда. Сейчас ближе Тэхена Юнги не имеет никого и ничего, и весь дом, «дом» физический и моральный привязан к нему одному. «Ты его любишь», — смеется внутри противное чувство непринятия живых эмоций. Юнги заставляет его замолчать. Юнги устало трет веки костяшками до темных бликов. Внезапно мир становится однородным и скучным, словно на секунду в нем выключают все краски, превращают радугу в сепию и разбивают розовые очки Тэхена, натянутые на тупое красивое лицо, осколками внутрь. Было бы смешно ослепнуть от тухлой метафоры. Если бы было. Без заезженного дружелюбного фильтра Тэхен теряется, Юнги видит, — ребенок, специально брошенный своими родителями в толпе на перроне, — хочется рвать глотку и бежать от того, что давно свило петлю и услужливо накинуло на шею. Юнги учили творить музыку на строчках засемлпенных мелодий, быть серьезным, учили защищаться и наигрывать что-то легкое на клавишах, учили выживать в каменных джунглях и подкармливали амбиции, но никто не сказал, никто уже не скажет Юнги о том, что вселенная жестока ко всем своим детям одинаково. — Юнги, — ласково начинает Тэхен. Пальцы касаются его волос, очерчивают овал круглого лица и аккуратно целуют маленькие шрамики на коже. Мокрая от падающего снега челка сбивается у Юнги набок, и Тэхен спокойно поправляет ту осторожным касанием. — Юнги. Ты всегда говоришь так много глупостей, чтобы не усложнять. Когда-нибудь ты посмотришь на меня и скажешь «я люблю тебя», потому что я знаю это, и ты знаешь это. И ты знаешь, что я знаю. Может, ты ненавидел меня в шестнадцать и не хотел того, а я уже был твоим. Я буду ждать, — Тэхен позволяет грустной отравленной улыбке скользнуть по губам, прошерстить по взгляду Юнги, обличающему глубину чувств, тянущихся десятилетиями. С того самого момента, когда Тэхен зашел в ту компанию, в тот самый момент, когда Тэхен сошел из поезда в Сеуле. В чем же личная трагедия Мин Юнги? Может, правда зарыта в том, что его — их с Тэхеном, их с Намджуном, Сокджином, Хосоком, Чонгуком и Чимином — жизнь похожа на один из тех красивых глянцевых плакатов, вывешенных в компании еще в те времена, когда нищевали даже самые трудолюбивые. Может, они сами сменяют предыдущее поколение почивших артистов только для того, чтобы снизойти в ту же непроглядную бездну вновь. — Ты всегда говоришь это. Но я давно люблю тебя, — что-то в груди Юнги сжимается от произнесенных вслух слов. — Ты мой дом. Тэхен очень громко, счастливо смеется. Снежинки от декабрьской вьюги собираются в хоровод на его ресницах. — Где мой Юнги и куда ты его дел? Он бы так ни за что и никогда не сказал. У них были свои золотые звезды и бесконечный тухлый панегирик о жизни. Глупые истории отвергнутых всеми отщепенцев, брошенных жизнью за странные и непопулярные концепты; памятные моменты в общежитии и спасения от судьбы после риторического вопроса Сокджина «мы действительно будем это делать?», проданные души и смятые сердца. — Тэхен, посмотри на меня. Посмотри, — Юнги аккуратно поднимает Тэхена за подбородок. Грудь сразу же опаляет холодным ветром без прильнувшего к нему тела. Глаза Тэхена наполнены решительностью, огнем апокалиптической геенны, жерла недосказанного, но обещанного, и Юнги отвечает ему врозь таким же — полным надежд, заклинаний и борьбы. — Миллиона жизней будет мало… Юнги некрасиво обрывается, стискивает Тэхена в объятьях, полных надежды и извинений за все молодые, такие далекие года презрения и отвержения. Теплые руки заключатся в кольцо под чужими лопатками, прижимая так, словно людские ребра должны срастись в единое целое, поддаться этому глупому желанию симбиоза. Юнги надо сказать эту рвущуюся наружу честность, успокоить сладкой ложью и Тэхена, и себя. Юнги говорит: — Мы со всем справимся, — губы шуршат по макушке, ласково касаются лба. Все горит синим пламенем. — Мы справимся. Когда-нибудь Юнги скажет все по-другому, может быть, Тэхен услышит это гораздо раньше слов: в действиях и песнях, в купленном домике в Тэгу для них двоих, в общих собаках, в снимках на телефоне Юнги. Юнги теряет дом в свои двадцать, чтобы потом найти его в Тэхене. И Тэхен когда-нибудь узнает об этом. «В шестнадцать ты наверняка был непозволительно добрым. Очень глупым. И очень влюбленным в жизнь» — Юнги некрасиво смеется — очерченность испуга, — и его плечи побеждено опускаются. Тэхен иногда умеет рубить головы и глупых клоунских выходок, и не только на шоу. И для этого ему никогда не нужен настоящий меч. В горле тогда застревает это циничное «я все еще», но для такого — смешно — Юнги правда все еще: слишком добрый, слишком глупый и слишком влюбленный в «жизнь».