With you infinity

— Я бы тебя убил, — миролюбиво-спокойно оповещает Чонгук, — убил, если бы за это не посадили. Чонгук горбится на заляпанных жизнью перилах лестничной клетки, укутанный в какую-то шелестящую праздничную мишуру, купленную в круглосуточном с полок «все для праздника» — час назад Хосок подарил ему ужасно редкую коллекционную фигурку по «Евангелиону», которую Чонгук очень давно хотел, и Чонгук радовался, улыбался, его смех эхом разлетался по квартире Намджуна, словно все было нормально, перекрикивая включенную подборку музыки на спотифае. И все было хорошо. И все даже сейчас хорошо, почему нет. Тлеющая сигарета между пальцами не вяжется с «все хорошо». И лицо Чонгука, подсвеченное блеклым желтым светом на лестничной клетке — тоже. С точки зрения своей любви Чонгук абсолютно и безапелляционно предан. Чонгук подбирает приятелей повеселее, чтобы было не так скучно гнить в одиночестве. Он может жалить сердце — совсем как любовь, не менее больно. Он может кусаться без команды, а если повезет — и без спроса, или без презумпции невиновности, его не обвинят также, как это не сделают и с чувствами, или без призывного чмока, или мокрого, шершавого языка, засунутого в чужой рот. Внутри него — боль, и в любви — боль. Так в чем разница? — Посмотри, — снова говорит Чонгук, — как дрожат мои руки. Тэхен не понимает, что происходит, и это «не понимает» длится с того самого момента, как он решил начать встречаться с Сокджином. Тэхен сглатывает, моргает — перед ним Чонгук, моргает — Чонгук перед ним злится, и Тэхен не может понять, почему ему кажется, что «не так» все началось именно с того момента, как он прыгнул в кровать к Чонгуку. Он знал, что это плохо кончится, а то, что обязано плохо кончиться не должно начинаться вообще, но Тэхен полез к Чонугку целоваться и Чонгук отодвинул его рукой, обозначив очень простое и усталое: «Я люблю другого человека». Тэхен твердо заверил, что он тоже любит другого, и они обоюдно подрочили в туалете клуба. Потом они поебались. Потом Тэхен узнал, что Чонгук любит Сокджина. Потом Тэхен сказал, что сам влюблен в Чимина. И тогда Тэхен понял, что все обязательно кончится так, чтобы ему не выжить. Слова с трудом отлипают от глотки, тягуче вяжут язык. Может, от страха или человеческого голода. Тэхен нащупывает перила, обнимает их ладонями — мог бы вцепиться, как утопающий, но это и без того помогает ему медленно опуститься на уровень вспревших кишок, но не развалиться. Надавливает телом. Не слишком. Почти бережно. Живот втаптывается. — Давай. Давай, ну же. Убивай. Я весь твой. В этом есть крупица иронии. Черной. Болючей и неоправданной. Ведь, правда, никто ни в чем не виноват: ни Чонгук, который теперь сидит с штампованной печатью смертника на лице, ни Сокджин — Сокджин вообще ничего этого не заслужил, если быть настолько откровенными. Ни даже Тэхен. Который сволочь и мразь, и мудачье сраное. Который по глупой идее все вроде как… вроде как сам и начал? Тэхен смотрит на чужие руки. Чонгук сжимает кулак правой, словно бы собирается действительно его бить, сжимает и разжимает, сжимает и… Разжимает. Кожа у него краснеет, даже желтый свет на лестничной клетке не умоляет этой простой, адекватной и по-человечески понятной злости. Тэхен тоже хочет злиться на Чонгука. Он имеет полное право злиться на него, потому что Чонгук разбил ему сердце. Как он мог не понять за все это время, что Тэхен любит его? Как он мог продолжать думать, что Тэхен трахается с ним только потому, что не может заполучить Чимина? Почему? Почему? Почему? В этой тишине от жалящих вопросов начинает болеть голова. После пары выпитых бокалов под ногтями немеет. Первый признак зарождающейся истерики. Тэхен смотрит на свои руки. Они тоже дрожат. Все линии жизни на ладонях мятые и кривые. И у Чонгука руки дрожат. Тэхен снова переводит взгляд на них, на его пальцы, на всего Чонгука целиком. Тэхен видел его руки. Тэхен знает тысячи таких рук. В этот раз кажется, что внутри не остается ничего, напоминающего жизнь, только какие-то растертые осколки и въевшиеся под кожу воспоминания. Они существуют только для того, чтобы со временем было больнее. Тэхен даже хочет соврать сам себе, что ненавидит Чонгука за его глупость и слепость, но у него просто не получается, и Тэхен снова надавливает туловищем на перила. Голова повисает прямо над струящимися вниз пролетами этажей. Чонгук курит, и Тэхену странно, что он делает это так резко и некрасиво. В легкие забивается чужой дым. Вот оно, раскаянье. Металлическое и жесткое, собравшееся плюнуть в его тело раскаленное копье, надо только решиться, вверить в себя вину, придумать, почему он не должен больше притворяться; как Юнги говорит: «Это слишком затянулось», и никто из них не пьян настолько, чтобы спустить на тормозах. Все происходит немного рано, но оно придет, руками агнца или его собственными. Это должно было кончиться так. Чтобы трахаться с Сокджином и просить его продолжать любить себя, потому что это единственное, что Чонгук хотел и не смог получить, как Тэхен не получил Чонгука. Они разменялись. Чонгук затягивается еще, выдыхает дым, тушит бычок о покоцанные перила, долго, тщательно задавливая его до состояния невменяемости. Затем отбрасывает его вниз ровным движением большого и указательного пальцев и Тэхен пару секунд наблюдает, как скуренная сигарета летит в пропасть с восьмого этажа. Тэхен с поразительной стрессоустойчивостью все еще ждет, что Чонгук после этого кинется на него с кулаками. Это было бы правильно, не руками агнца, но Чонгука, за часть Сокджина, естественно. Хочется услышать яд и ненависть. «Какая же ты тварь и сволочь, мелочный ублюдок». Они перестают быть друзьями ровно в ту секунду, когда оказываются в одной постели, и перестают быть любовниками, когда расходятся по разным. Им уже нечего терять. Тэхен давно потерял Чонгука. — Если любил меня, нахрена все это начинал тогда? — теперь Чонгук звучит на удивление беззлобно. Очень устало и обреченно. Он упирается локтями в колени, сидя на одной из ступеней, и опускает голову вниз. Тэхену бесконечно хочется любить его одного. — Надо было сказать, просто сказать, еще до того, как мы вообще… Это было бы правильно. Не врать мне. Разве я заслужил этого вранья? Ты… Чонгук некрасиво обрывается, так, будто ему противно, и Тэхену становится физически больно от его охрипшего голоса. — А ты бы ответил? Если бы я сказал еще тогда, в самом начале? Добить себя. Вот как это называется. Но Тэхену совершенно, блядь, не жаль. Чонгука, Сокджина, никого не жаль. И себя не жаль. Я так кричал, думает Тэхен, но все остальные зажимали уши. Это едва расстраивает его сейчас, он отлипает от перил и смотрит на Чонгука, тоже в моменте смотрящего на него, и Тэхену кажется, что воздух застревает в трахее от какой-то сдавленной, вонючей надежды. — Я тебя хотя бы как сейчас не ненавидел, — обречено качает головой Чонгук, наконец закуривая новую. Вот как. Тэхену нравятся последние удары. И антракты историй — при ужасном желтом освещении лестничной клетки, кучке выкуренных бычков, под звуки модной попсы из квартиры Намджуна — свои собственные.