With you infinity

Хосок злится и рисует на его доверчиво протянутой ладони хуй. Тэхен грустно улыбается, когда черный перманентный маркер перечеркивает ровными стежками его линию жизни. «Красиво» вырывается само, простреливающей висок чем-то настолько не его, не Ким Тэхен в этой поддернутой резиньяции, но никто ничего с этим не делает. В зале душно, пахнет потом и женскими духами, и тайно прийти на фансайн Хосока — самое дурацкое и нелепое, что Тэхен мог предпринять и что предпринял в итоге, и с этим они тоже ничего не делают, оставляют гнить между ними нелепое молчание. Кто-то из зала визгливо орет, что Хосок лучший, и Хосок отрывает свой взгляд, чтобы мило улыбнуться в камеру, скорчить сердечко щеками и засмеяться. Тэхена едва не тошнит. Он пытается ухватиться за все еще находящуюся в радиусе поражения чужую ладонь, но Хосок, заточенный огорчением, ненавистью и непониманием, отдергивает свою руку за секунду до — у него есть право злиться, есть, за что это делать. Чего мелочиться, у него карт-бланш ненавидеть Тэхена, а у Тэхена — отчаянное голое смирение, бьющее в двести двадцать, потому что где-то между скулящим «заслужил» и «почему ты не любишь меня в ответ» кроется пропасть из времени, канувшего в лету. Того, где Хосок целовал его, а Тэхен целовал в ответ; того, когда яркими всполохами моментов Тэхен был лучшей версией себя, сам того не осознавая. Теперь — пыль прошлого, убойно оседающая на легких, — забивает ему глотку жутким спазмом. Смех выходит натужный и некрасивый. Под натянутой до носа маской собирается пот. Хосок снова смотрит на него, прямо в глаза, и Тэхен чувствует себя ничтожным, жалким и нелюбимым. — Мы поговорим после? — едва слышное блеяние низкого голоса снедается в криках толпы, потому что Хосок снова отвлекается и посылает им воздушные поцелуи. — Эгье? — нарочито громко интересуется он. — Для своих фанатов я делаю самые красивые. Его лицо кривится, кожа собирается в морщины. Гусиная лапка у глаз уродливо скатывает макияж. Хосок корчит пару рож, больше похожих на издевательство для человека, которому за тридцать, и хор восторженных голосов вдавливается Тэхену в ребра прямиком сзади. Рука сама тянется поймать хосочью, задержать, но Хосок дергается и качает головой, тут же сникая. На это оглядывается добрая половина фансайновых ребят, и охранник с черными перчатками давит на плечо, ненавязчиво заставляя не создавать проблем, а спокойно двинуться к следующей части программы, получить фотокарточку, мерч и съебать подальше. Хосок ненавидит его, понимает Тэхен, но чтобы это исправить у Тэхена — ни одной попытки и пять десятых готового плана, зацикленного на дерьмовой импровизации и рвущей миокард искренности, которой было так нещадно мало в их отношениях. А с искренностью у Тэхена плохо последние двадцать девять лет жизни, так что. Если уроборос пожирает себя с конца, то Хосок — его личный сгусток бьющей бесконечности, с него начинается старт от страшного суда, на нем заканчивается последние желания быть — кем-то, для кого-то, быть хоть чуточку собой. Он пропадает из жизни Тэхена на долгие дни, чтобы потом Тэхен нашел себя у его ног с просьбой заставить растрепанную в клочья судьбу вернуться в русло идиотского, но такого привычного состояния. Как в тот день, когда в далеком 2011 году Тэхен приходит в общагу, голодный, растрепанный, уставший, он плачет на плече Сокджина полвечера, а после ест зеленое яблоко и таблетку от головы, потому что та разболелась от рева, и Тэхен говорит вслух: «Я не хочу быть собой». Хосок стоит перед ним, страшный, как атомная война. Он ест лапшу в чашке и воняет ей на всю общагу, хотя нестиранной одеждой воняет сильнее. Юнги орет, чтобы открыли окна. Тэхен смотрит на Хосока. Хосок, такой же жутко уставший, смотрит на него в ответ. Их молчаливый диалог тянется по всем тем вопросам, которыми задавался каждый, не признавались, конечно, но спрашивали себя — а надо ли оно? Прерывает их все тот же Юнги, очень некрасиво выругавшись на вонь соуса от Хосочьей лапши. «Ты как бесконечность, Тэхен, не глупи», — говорит Хосок, и ничего не происходит после этой дурацкой, в целом мало значащей фразы, но Тэхен все равно запоминает ее на годы вперед. Сейчас Тэхен думает о том, что все это как будто только Хосок знал что-то настолько настоящее в нем, чтобы это любить. Какая поэтика. Юнги бы написал микстейп. Тэхен отхаркивается, думает о любви больше положенного, он затягивается ашкой и смотрит на ладонь. Из-за вспотевшей кожи черный хуй смазывается, и Тэхен растирает последнее, что от него осталось, сжав кулак. Тэхена Хосок находит в лаунж-зоне спустя еще два часа после мероприятия, Тэхен курит и сидит в телефоне, забравшись с ногами на кожаный диван. Ему принесли закуски, напитки, на столике рядом стоят три вида кофе и одна бутылка «Эвиан». — Ты самонадеянный, — Тэхен подпрыгивает на его голос. Ровно и выверенно, как псина с рефлексами. — Наверняка тебя кто-нибудь спалил. — Я отчаянный, — посмеяться, нет, улыбнуться — все, что позволяет себе в душе Тэхен. Стачивается о лицо Хосока. Сникает. — Я пришел, чтобы сказать, что люблю тебя. Нет, не перебивай. Я бесконечно люблю тебя, Хосок. Хен. Хен. Я так… Я без тебя не могу, никогда не мог. Пожалуйста, хватит молчания. Я люблю тебя. Пару секунд они остаются друг с другом безмолвны, в тишине лаунжа слышно, как загнанно вздымается хосочья грудь от тяжелого, грузного дыхания. Легкие раздуваются и сдуваются от кислорода сродни газовой камере. В теплом свете ламп его лицо еще более уставшее и безрадостное, чем то, что он обычно выставляет на фасаде для фанатов. Хосок заебан, обижен и оскорблен, и Тэхен не знает, что надо сделать, чтобы его простили. — Блядь, Тэхен, — выругивается он как святой, негромко, но твердо, — я тебя просил. Разве я о многом прошу тебя? За все годы вместе — много? Сказал, «пожалуйста, не надо хотя бы клипа с ней». Это — много? Разве я не стою того, чтобы потерять пару мест в чартах? Я сидел и думал, какого хуя я заслуживаю такого, чтобы меня даже не предупредили о том, что болт клали на все просьбы и увещания, задавал себе этот вопрос и задавал, но не ответил. Так вот, скажи мне ты. Почему? Тэхен цепляется взглядом за усталость, отразившуюся на лице Хосока, как уголки губ дергаются в той самой злобной полуулыбке, которая отдается в грудной клетке болью и гнилью; как мелко трепещут его ресницы и бросают тени на щеки — словно мираж, усеянный оазисом. Правда ухает где-то внизу, завязывая кишки в морские узлы, что на самом деле страшнее услышать сейчас — ответ или его отсутствие? Поразительная наивность в протянутой к испепеляющему свету руке, личная ядерная зима и очаг последнего тепла у Тэхена сходятся в одной и той же точке пересечения — Хосок — и все разом замирает. Хорошо, что Хосок до сих пор рядом. Может убить, может спасти, на самом деле без разницы. Странно, что рядом, но хорошо — что все еще. — Мне, блядь, так неприятно, — Хосок знает, что надо сказать что-то еще, но… Но разве он сейчас сказал уже недостаточно? Тэхен вскакивает к нему, но на его два вперед Хосок делает три шага назад. Трясучка отдается от одного пальца к другому, Тэхен стискивает кулаки, сжимает зубы. Разочарование и надежда, гнев на себя — вязкие пузыри мертвецкой трупной гнили — нарастают внутри, и Тэхен хочет просто встряхнуть Хосока за плечи, а затем расторопно прижать к себе. Попросить, умолять. — Я так люблю тебя, что я не знаю, как буду жить, если ты меня бросишь, — он выбирает сопливую правду, обычно Тэхен говорит эту лабудень после секса, когда остывающий Хосок лежит на его руке и удобно наклониться, прижаться губами к его уху. Сейчас Хосок на каждое его слово скупо мотает головой. — Я не знаю себя. Я ненавижу все, если ты не рядом. Пожалуйста, хен. Непродолжительное молчание прощелкивает по нервам. Стафф начинает кричать за дверью, что пора уезжать, машина готова, и Хосока немного дергает от этого громкого голоса. Тэхена дергает следом, он вновь тянет руку — лишь бы ухватиться, — и Хосок обреченно качает головой. Это невысказанное, но громкое «нет». Тэхен задыхается. — Ты и правда бесконечность, — вот как, думает Тэхен, значит, он тоже помнит. Эту дурацкую, всеобъемлющую фразу, которая когда-то заставила Тэхена поверить в себя. — Ты — своя же бесконечность. Даже признаваясь в любви мне, «я» ты сказал больше, чем «тебя». Подумай об этом, когда снова забудешь, кто ты есть. Мой драгоценный тонсен. Хосок уходит, пригласив его с собой в машину. Почти час они трясутся по пробкам до Каннама. В салоне играет топ американских чартов и никто не разговаривает. Тэхена высаживают у высотки «Скай Тауэр». Через пару дней Тэхен покупает билеты на следующий фансайн Хосока и собирается лететь за ним в Японию.